— Бродский этот дом не продал совсем, а только передал кому-то. Ты не беспокойся, что не увидишь Боню. Он поехал за границу к какой-то компании, а оттуда едет в Сибирь разрабатывать золотые прииски, чтобы опять разбогатеть. Потом вернется, и здесь будет жить.
Мотька ничего не сказал в ответ и, пригласив к себе в Гниловскую станицу приятелей, собрался уходить.
После этих визитов Мотька стал скучать. Мать и сестренка работали, его приятели тоже были заняты каждый своей работой, а у него не было никакого занятия.
Вот почему он почти обрадовался, когда, со специальной целью взять Мотьку на место, к Максимовне пожаловал гость. Это был хотя и житель станицы, но горожанин по всему образу жизни, приказчик Андрей Лондырев, носивший. выразительное прозвище — «Баронет». Он стал хорошо известен в станице с того времени, как женился на дочери богатого казака Селиванова, взяв за ней в приданое дом, где и поселился, приходя из города несколько раз в неделю домой на ночлег.
Он был молодым красавцем мужчиной. Он носил всегда крахмальную рубаху с галстуком, ходил с зонтом, имел галоши, часы, менял, в зависимости от сезона, шляпы, и к нему в станице относились как к независимому барину.
Нюра, весело открывшая дверь, когда вошел Лондырев, увидев городского господина, растерялась и поспешила позвать мать из комнаты. Затем, начав готовить завтрак, она стала наблюдать за посетителем, так рано явившимся, когда они только приступали к своему трудовому дню. Почуяв в госте что-то имеющее отношение к нему, вышел и Мотька, читавший уже, несмотря на ранний час, книжку. Максимовна предложила Лондыреву стул, но тот отказался. Он прямо приступил к изложению цели своего посещения. Он сказал, что он служит в обувном магазине. В этом магазине нужен мальчик. Мотька как раз для этого подошел бы, поскольку он о нем слышал. Служить ему будет хорошо. Дела почти никакого, —только смахнуть пыль, принести обед, да сбегать за кипятком. Покупатели и хозяин магазина — народ все самый приличный. Мотька сразу же, в первый год службы получит пятьдесят рублей жалованья, а на второй год хозяин положит ему жалованье месячное, по пятнадцать рублей. Сейчас же можно отправляться в магазин, если мать Мотьки хочет и сам мальчик согласен попасть на службу.
Максимовна грустно посмотрела на Мотьку сыночка, сдержала готовые выступить от жалости за постигающие его неудачи слезы, но случай мог оказаться счастливым и она не колебалась. Мотнув головой, она велела Мотьке одеться в праздничный костюмчик, уже приготовленный ею на смену тому, который был испорчен мазутом.
Мотька, беспокойно взглядывавший то на щеголеватого приказчика, то на мать, подобрался, покорно подчиняясь матери, шмыгнул в комнату и, выйдя оттуда в костюмчике и теплой куртке, пошел за приказчиком.
Мать на прощанье кивнула сыну головой, выскочившая Нюра поцеловала брата, и Мотька, взглянув на грубую
Максимовну и любимую сестренку, зашагал и больше не оборачивался.
Три версты ему с приказчиком нужно было пройти до города, при чем, когда они проходили вдоль берега реки, приказчик, на всякий случай, указал Мотьке свой дом; он был на версту ближе к городу, чем квартира матери Мотьки. Затем они вышли на наиболее богатую торговую улицу города. Здесь приказчик ввел Мотьку в обувный магазин, где уже находился хозяин — худощавый еврей с рыжеватой бородкой, Абрам Самойлович.
Приказчик, поздоровавшись с хозяином, указал на Мотьку.
— Это — мальчик очень честной вдовы из нашей станицы. Если хотите, можно его принять, а, если сомневаетесь, пусть на несколько дней останется, пока найдем другого.
— Документы у него есть? — спросил еврей приказчика.
— Документы он принесет.
— Как тебя зовут? — обратился он к Мотьке.
— Мотька...
— Грамотен?
— Грамотен.
— Где-нибудь уже служил?
— В бакалейной лавке, на судне, - в городе еще нет.
— Воровать учил тебя кто-нибудь?
Мотька, не отдавая себе отчета в причине своей вспышки, рассердился, покраснел и на мгновение глянул исподлобья на незнакомого человека.
— Я у торговцев еще не учился!
Он, однако, рассмотрел, что морщинистое, несмотря на моложавость, лицо его будущего хозяина печально, а глаза пронизывают его насквозь и глядят ему внутрь, ощупывая его, и как бы отделяя в нем добро от зла.
Искра неясной симпатии к еврею мелькнула у него и он добавил:
— Меня приказчик вел-вел пять верст сюда, а теперь вы спрашиваете. Как-будто он не мог раньше там спросить об этом у кого-нибудь?
Еврей торговец почувствовал протест и сказал.
— Ну, не сердись, посмотрим, что будет! Андрей, —он указал на приказчика, —скажет тебе, что делать.
— Возьми чайник, пойдем со мной! — распорядился тот, — я поведу тебя в кухмистерскую, будешь там всегда брать кипяток.
Мотька последовал за ним с эмалированным чайником в заднюю комнатушку магазина, а затем на улицу.
С этого времени для него началась эпоха наблюдений над неведомой ему до того жизнью коренных горожан.
