И вот наступил день, когда Мотька, поднявшись в пять часов утра, направился в Кавалерку к Евдокиму Моргаю, а оттуда с ним в мастерские. Взяв медные номерки в проходной будке, через которую уже вливались лентами тянувшиеся на работу группы мастеровых, Моргай и Мотька прошли в кузницу.
Они проходили по насыпи искусственной, мощеной площадки, между закопчеными складочными заводскими зданиями. Тут лежали кучи железного лома и нового железа. Рядом с бортом площадки, которая вела к входу в кузницу, пересекался десяток подъездных рельсовых линий, по которым маневрировали пара „кукушек“ и паровоз.
За линиями возвышались здания других цехов. По самой площадке шла колейка линии для подвоза груза ручным способом. От проходной будки по разным направлениям в здания двигались группы рабочих, казавшихся козявками среди кранов, проводов и корпусов, поднимавшихся и распространявшихся так, что домики поселка сзади большого двора мастерских казались разбежавшимися в закоулки и бугры. В кузнице точно так же в первую очередь поражал контраст между суетливым муравейником казавшихся букашками людей и колоссальными размерами помещения. Паровые молота— большие двухколонные великаны, с неуклюже взятыми в медные обручи цилиндрами — торчали до самых потолков. И таких молотов, высоко нависших над суетящимися внизу фигурками, в кузнице было восемь. Мимо их, разделяя продольно на две равные части все помещение, проходила на колоннах из рельсов центральная система воздухогонных, нефтеносных и паровых труб. По некоторым из этих труб легко могли пройти два человека. Горны, покрытые зонтами, конусообразно идущими вверх были также обвиты трубами, но уже более тонкими, если не считать тех, которые поднимались вверх, и глотали из горен дым. Между горнами— проулочки. В проулочках деревянные короба с крупными инструментами и на них шкапчики для провизии и чайной посуды мастеровых. Возле горен — наковальни, железный материал, наново откованные паровозные и вагонные части, —то крупные, в виде пятидесятипудовых поршней, то мелкие — в виде гаечных барашек для замыкания болтов. Кроме обыкновенных кузнечных горен, в кузне были еще особые печи для специальных работ. В одном конце уперлись тылом в поперечную стену два сварочные пекла, доводящие металл до жидкого состояния, а в углу на противоположном конце возле маленького молота была расположена рессорная печь с равномерной температурой для легкого нагрева стали.
К этой печи, усадив подростка на приспособление рессорных работ, привел Мотьку Евдоким Моргай, оставив его тут пока начнут работу кузнецы, являвшиеся к своим горнам и вытаскивавшие из коробов инструменты.
Пока работа не началась, звуки отдавались в этом огромном помещении с странной четкостью; мастеровые нехотя перекликались, обмениваясь утренними приветствиями и замечаниями, и Мотька, присматриваясь к ним, поворачивал голову то в одну, то в другую сторону.
Но вот прогудел третий гудок в какой-то далекой кочегарке мастерских. Через дыру кузнечных ворот стало вливаться в кузню больше людей. Почти через мгновение после того, как смолк гудок, возле Мотьки, за Мотькой и где-то впереди, раздался одновременно гудящий шум. Что-то пробежало по большим трубам и с них осыпались кусочки обволакивавшего их асбеста и пыль. Еще через секунду прибавился какой-то новый шум. Теперь слегка тронулись менее мощные паровые трубы; кое-где во фланцах, которые соединяют стыки труб, слегка зашипело и запарило. Возле горен кузнецы начали зажигать концы пакли, пропитанные нефтью. Сразу в нескольких местах под железными зонтами начали летать вверх раскаленные уголинки, кузница стала в то же время заволакиваться дымом. Тох! Тох! Тох! —застучал вдруг какой-то выскочка ручник по наковальне. Так! Так! — стукнули кувалды. Так! Еще раз!
— Та-та-та-та-та! —затрещали как по команде десятки молотков сразу в разных местах.
— Бух! Бух! —заговорил, начиная работу, и молот.
Еще несколько минут и кузница была в полном ходу. От утренней прохлады не осталось и следа. Воздух стал накаляться. От движения, биения огня, звона, угольного смрада помещение, где работала пара сотен человек, уже к десяти часам утра превратилось в клокочущее пекло. Сами люди разгорячились, глаза у них начали гореть гипнотизирующим блеском, -, лица накалились так, что на них краснели даже сажа и копоть, а на всем теле выступал пот, после которого рубашки покрывались солью и несносной тяжестью висли на спинах.
Мотька приглядывался и убеждался, что после Московской улицы он в мастерских словно в каком-то новом мире. Кузница не напоминала ни лавки Ковалева, ни судна Головкова, ни тем более магазина Закса.
Как только в цехе показался монтер Садовкин, под командой которого находилась артель слесарей кузнечного отделения, Моргай, уже давно начавший с другими рессорщиками работать, кликнул Мотьку и подвел его к будущему его начальству.
— Это мой родственник, Иван Кузьмич, Леонид Сергеевич принял его в кузницу. Велели, чтобы вы определили...
— Магарыч, — подмигнул Садовкин Моргаю. —Идем, родня Как фамилия?
