На тысячу, конечно, у них не набралось, но к двум имеющимся десяткам боеприпасов добавилось еще сто сорок семь. Выход эскадры пришлось задержать на шесть дней, пока их делали. Узким местом оказались кувшины нужной формы. Для их изготовления напрягли лучших гончаров города. Я показал морским пехотинцам с галер, как поджигать и бросать зажигательные бомбы. Ума много не надо. Главное — точность и сила. Расплатились со мной сразу, отвалив почти шестьдесят пять килограмм серебра.
— Хочу присоединиться к эскадре на своем корабле, — закинул я теперь уже рабимаханату Ганнону, когда получал деньги.
— Собирался сам тебе предложить, — признался он и напросился в пассажиры: — Говорят на твоем «круглом» корабле удобнее путешествовать, чем на галерах.
Инициатива наказуема исполнением. Пришлось предоставить ему свою каюту. Точнее, Элулай освободил ее для меня, а я для рабимаханата.
Вышли сразу всем флотом в составе двухсот девяти военных триер и двадцати восьми торговых галер. Гребные суда пошли вдоль берега к мысу Бон, а шхуна рванула напрямую к порту Лилибейон. Море было спокойное, точно решило стать союзником карфагенян. Недаром они перед отплытием принесли жертвы богу моря Йево.
Рабимаханат Ганнон почти все время находился на палубе полуюта, полулежал в кресле под навесом. Вид у него был, как у пассажира первого класса на прогулочной палубе океанского лайнера. Вполне возможно, что хорошим настроением обзавелся, благодаря моему вину, которое рабимаханат Ганнон хлестал, не разбавляя водой. К вечеру его так развезло, что задремал в кресле. Проснулся, когда стемнело и похолодало. Мы уже подходили в Лилибейону, двигаясь на огонь костра на городской башне-маяке.
— Скоро доберемся? — поинтересовался он, увидев вдали огонек.
— Теперь уже скоро, — ответил я.
— Не зря хвалили твой корабль, — сделал вывод рабимаханат Ганнон.
Правда, ночевать на шхуне не захотел. Еще до того, как встали на якорь, уплыл на рыбачьей лодке на берег. Там его встречал комендант крепости Бодмелькарт со свитой человек в пятьдесят, каждый третий, если не второй, из которых был с зажженным факелом. Их шествие напомнило мне кадры из хроник гитлеровских времен. Встречающие подхватили столичное начальство под ручки и повели в приготовленные заранее покои. Их шествие напомнило мне кадры из хроник гитлеровских времен. О том, что рабимаханат Ганнон поплывет на шхуне, а не на галере, знали только в Карфагене. Видимо, голубиная почта сработала быстро и надежно.
Разведка у карфагенян налажена лучше, чем у сиракузцев. Впрочем, дело могло быть в том, что они занимали часть острова Сицилия, находились по соседству с врагами, а сиракузцы узнавали новости о событиях в Карфагене из третьих уст, не всегда объективных по разным причинам. Тирану Дионисию насвистели, что во время пожара в Военной гавани погиб почти весь флот карфагенян. Он поверил и оставил при себе всего сто тридцать галер, которые стояли на якорях в бухте возле карфагенского города Эрикс, осаждаемого сиракузской армией, а остальные отправил следить за порядком возле южного берега Апеннинского полуострова. О появлении на Сицилии карфагенской эскадры из двухсот девяти военных триер, он узнал слишком поздно.
Благодаря задувшему с утра южному ветру, она прибыла в Лилибейон в самом начале ночи. Часть триер вытащили носами на берег. Места там было маловато, поэтому остальные встали на якоря, образовав что-то типа плавучего городка. Их встречал на пляже рабимаханат Ганнон, отдохнувший и нахлебавшийся моего вина. Может быть, поэтому сразу согласился с планом, предложенным мной.
Я оказался там случайно. Поплыл на лодке на берег, чтобы отдать старшему сыну привезенные из Карфагена одежду, продукты и амфору вина. Он вместе с компанией соратников, молодых карфагенских бездельников, решивших поиграть в воинов, испытать острые ощущения, жил у родственника одного из них в центре города в довольно большом доме, построенном на греческий манер. Там я засиделся допоздна с ними и хозяином в андроне. Возлежали на триклиниях, пили привезенное вино, болтали — научный симпозиум в чистом виде.
Меня, подвыпившего, понесло, начал рассказывать им байки о своих подвигах на суше и на море. Некоторые рассказы казались невероятными, но мне верили. По их мнению, я совершил невозможное — снял осаду Лилибейона, хотя преимущество у врага было многократное, поэтому и всё остальное вполне возможно. Нынешние люди, в отличие от шибко умных доходяг из двадцать первого века, знают, что, если ты не умеешь чего-то, это не значит, что и другие тоже. Вдобавок есть боги, которые помогают, кому пожелают, и вредят всем остальным. Видимо, я умею договариваться ними. Халдей все-таки.
