Я очень застеснялась от признания моих заслуг, но, сказать по правде, было приятно слышать, что я такая хорошая и без меня было бы не так легко жить на свете. Отец работал директором школы в соседнем большом селе. Он каждое утро ходил три километра пешком в любую погоду и возвращался уже затемно. Только два летних месяца каникул он бывал дома, но почти все время проводил в винограднике, который находился на краю деревни. Там у каждой семьи был свой виноградник.
Месяц назад отец взял меня с собой на целый день. Он пропалывал фасоль и кукурузу, засеянные между кустами винограда, а я сидела под вербами на краю виноградника и слушала журчание ручейка, протекавшего мимо. Солнце взошло уже на середину неба. Стало уже очень жарко, и отец в одной майке и закатанных штанах, воткнув тяпку в землю, направился отдохнуть под вербами. В небе кучились барашки облаков, легкий ветерок играл верхушками деревьев и шелковистой травой. Отец присел рядом, и лицо его было необычно задумчиво. Я молчала, чтобы не огорчать его пустыми вопросами и болтовней.
– Сегодня памятный и особенный день, – начал он, медленно отделяя слова. – День, когда началась война… Я тогда служил на самой границе в Западной Украине, Черновцы город называется. Ну, мы-то его на русский лад Черновицами называли… На рассвете немец начал бомбить нашу часть. Мы вынуждены были отступать. Я тогда командовал пушкой. На третий день наш артеллирийский расчет был уничтожен. Мои ребята погибли все. А наших вокруг уже никого. Я один остался среди огромного пшеничного поля. По полю ползли танки. Много танков. Все вокруг наполнилось их рёвом, и я побежал по полю в сторону, как мне казалось, наших. Рев фашистских танков наступал на пятки. Я бежал и бежал, уже не надеясь убежать. И вдруг… я провалился в глубокую яму. Над моей головой с ревом и скрежетом проползли гусеницы, потом еще и еще… Я закрыл голову руками и вжался на дно ямы. Потом все стихло. К вечеру стояла звенящая тишина, только однообразно пели цикады да слышно было как колосья роняли пшеничные зерна, словно слезы… Так я остался жив… Он долго молчал.
– Не знаю, какой добрый человек вырыл эту яму среди пшеничного поля, и кто направил мои ноги к этой яме, не знаю… Наверно,Бог сохранил меня, наверно… Я тоже молчала, не смея прервать его страшные воспоминания. Только невольно погладила его руку, лежавшую на траве, и мне так хотелось утешить его, чтобы в его жизни не было этой войны, и он не мучился страшными воспоминаниями. Но я ничего этого не могла и оттого тихо заплакала.
– Не плачь, доченька, – погладив меня по голове, улыбнулся отец. – Зато я дошёл до своих. И потом всю войну до самой победы я знал, что кто-то хранит меня. Я ему был всегда благодарен. И сейчас благодарен. Очень благодарен.
Мне тоже хотелось поблагодарить этого самого доброго и сильного, который так защищал моего отца.
– Папа, а этот Бог, который тебя защищал, он все может?
– Да, дочка, он самый добрый и самый сильный. И он любит, когда маленькие девочки улыбаются и слушаются папу. А теперь пойдем к роднику Габу, а потом перекусим, чего нам твоя мать положила.
До родника Габу было идти минут пять, спустившись через соседний виноградник к берегу Цалы. Там из обрывистого берега речки, поросшего орешником, прямо из чугунной трубы текла чистая и холодная родниковая вода. Отец сполоснул руки и, собрав ладони лодочкой, наполнил их водой и поднес к моим губам. Вода была холодная и обжигающая, наполняла тело прохладой и силой. Напившись таким же образом, отец зачерпнул в ладони теплой речной воды и стал брызгать на меня. При этом он весело и заразительно хохотал. Улыбка у него была детская, а глаза голубые, наивные и немножко грустные. Закатав штанины чуть ниже колен, он топтал теплую воду в реке и смеялся счастливым детским смехом.
– Папа, какой ты у меня балованный, прямо как маленький, – строго сдвинув брови, сказала я, но не выдержала и тоже стала топать ногами в воде, создавая вокруг теплые брызги, которые искрились на солнце многочисленными маленькими радугами. Отец подхватил меня на руки и, приподняв высоко над головой, воскликнул: – Вот для этого дня Бог сохранил мне жизнь!
Эти слова я запомнила на всю жизнь.
Заходящее солнце освещало холмы, тянувшиеся вдоль маленькой речки Цалы. Был конец августа и все колхозные поля были уже скошены, но на вершине южного холма еще желтело кукурузное поле. Я знала мать нашего шофёра. Это была маленькая сухонькая старушка, одетая всегда в черное платье и в черном платке. Глаза у неё были голубые и всегда грустные, а голос тихий и ласковый. Они с сыном жили в одноэтажном домике на другом краю деревни. Она каждый день после полудня выходила на дорогу за село, садилась на придорожный камень и, прикрыв ладонью слезящиеся глаза от солнца, внимательно вглядывалась вдаль, в сторону соседнего грузинского села, куда ушли на фронт ее муж- бригадир и три старших сына. На всех четверых за четыре года войны она получила треугольники…
