…Я поднималась к храму по крутому склону, цепляясь за колючие кустарники терновника, сбивая руки и ноги в кровь, я много раз падала и скатывалась вниз. Добравшись до вершины горы и встав у южной стены храма Святого Георгия , я увидела весь мир, простиравшийся у подножия горы. Сначала шли страны и континенты, раскрашенные, как и положено, в свой собственный цвет. А дальше пошли уже голубые и синие моря и океаны. Вдали простирался Атлантический океан. Только я глянула на противоположный берег великого океана, как из зелёной дали вышел очень симпатичный молодой мужчина, и, глядя на меня, широко и белозубо улыбнулся из под пышных усов, почтительно приподнял шляпу с шёлковой подкладкой и приветственно помахал мне ею. «Это же Кенноди, президент Америки»,– восторженно догадалась я, и, сорвав пионерский галстук с шеи, дружески стала махать им улыбающемуся человеку на противоположном берегу океана. Он очень обрадовался моему столь искреннему дружелюбию и, взмахнув прощально еще раз шляпой, плавно удалился вглубь своей Америки. Не успел Кенноди скрыться в зелёных просторах своей страны, как из-за крутого поворота дороги, ведущей из грузинского Двана, появилась шеренга из трех солдат, шедших строем. Они четко печатали шаг, и лица их были строги и прекрасны. Солдаты одновременно посмотрели наверх, в сторону храма, как раз туда, где стояла я. Отчаянно размахивая руками и пионерским галстуком, я пыталась докричаться до них, что их троих очень- очень ждут в крайнем домике нашей деревни. Но они, приветственно взмахнув обеими руками, превратились в белых голубей. Полет их был плавен и исполнен какого-то неведомого мне смысла. Совершив идеальный круг над нашей маленькой деревушкой, три белых голубя опустились на черепичную крышу крайнего одноэтажного домика нашей деревушки и нежно о чем-то заворковали. Теперь я точно знала, что маленькая старушка в черном платье и слезящимися от старости глазами обязательно найдет трех своих сыновей, не вернувшихся с полей мировой войны. Война для нее, наконец-то, закончилась. Еще я знала, что войны с Америкой не будет, потому что никто уже воевать не хочет. Устали от нее все…
А снизу из села доносилась музыка. Она разливалась по всем окрестностям и пропитывала собою все: дома, деревья, виноградники, облака, речку Цалу, коров, овец, кур, собак, свиней и спящих жителей моей маленькой деревни. Музыка была знакомая, ее часто передавали по нашему радиоприемнику, висящему на стене над столом. Это была народная музыка, и в ней слышалась скорбь, боль , слезы и надежда не одного конкретного народа, а всех людей живущих на моей разноцветной политической карте мира. Она была печальная и радостная одновременно. Почему-то хотелось плакать и молиться самому сильному во всей бескрайней звездной вселенной, чтобы он помог, утешил, и пожалел всех, всех, всех людей на этой потрепанной политической карте мира – старых и молодых, черных, белых и желтых, красивых и некрасивых, богатых и бедных, умных и не очень, послушных и своевольных, здоровых и больных – всех…
Это играл Бори. Он жил со своими очень старыми дедушкой и бабушкой. Отец его не вернулся с войны, а мать умерла вскоре после ее окончания. Лет ему было около двадцати пяти, он был красив и весел и, главное, очень востребован на всех свадьбах и кувдах во всех окрестных селах. Лучшего гармониста в наших краях было не сыскать. В его руках гармошка словно оживала: она плакала, рыдала, смеялась, танцевала, радовалась и даже кокетничала… Со свадеб и кувдов Бори возвращался изрядно навеселе, что очень огорчало его бабушку и дедушку, но запретить ему играть для людей они не могли. Вскоре они умерли в один год, а спустя несколько лет в середине зимы Бори нашли на окраине села в овраге замерзшим, но в обнимку со своей единственной любовью – гармошкой, а на лице его застыла счастливая умиротворенная улыбка. Наутро я проснулась совершенно счастливой. Подушка моя была почему-то вся мокрая.
