Но нет, не могла она поверить, что трое красавцев-сыновей не вернутся к родному очагу. Не смогла она в это поверить. Так и сидела каждый день на придорожном камне, вглядываясь вдаль, в прошлое, и по щекам ее текли беспомощные слезы. Для маленькой старушки из деревни, затерянной в южных предгорьях Большого Кавказа, Мировая война еще не закончилась.
Домой мы добрались уже в сумерках. Перед домом стоял отец с пятилетним братом на руках, которого мы оставили перед отъездом у соседей. Брат сладко спал на плече у отца и, чтобы не разбудить его, он осторожно передал его маме. Выгрузив наши покупки, отец долго благодарил нашего удивительного шофёра, настойчиво приглашал его на ужин, но тот вежливо отказался, сказав, что дома его уже заждалась мать. Как я добралась до постели, уже не помню, зато помню, что в ту ночь закончилась война.
… Я поднималась в гору, не по тропинке, которая вела к храму Святого Георгия, вокруг которого покоились поколения грузинского и осетинского сел с одним общим названием – Дван. Это официальное название нашей деревушки. Жители же большого грузинского села Дван называли нас по- своему и по- простому – Тилиани, что значит « вшивый». Наверно, на то у них были очень веские причины, потому что жители осетинского села спустились с горного Рокского ущелья, где веками занимались исключительно скотоводством. Потому, вероятно, они жили значительно беднее и выглядели , видимо, не очень .
В грузинском селе Двани жила моя крестная мать – натлия – Нино. У Нино была большая семья – три дочери и два писаных красавца-сына. Муж ее по имени Леуана говорил всегда монотонным хриплым голосом, поэтому никогда не было понятно, сердится он или радуется. Зато Нино была удивительная женщина: маленькая, худенькая, с большими натруженными руками, она улыбалась всегда, всем и всему. При этом ее черные глаза лучились согревающей добротой. Каждое лето она приходила к нам, брала меня за руку, и твердо и ласково сообщала моим родителям, что забирает меня к себе. Шли мы пешком до их большого двухэтажного каменного дома с широкой мраморной лестницей с вазонами. По дороге она учила меня грузинскому языку, но заговорить на нем я так и не смогла. Так и разговаривали мы с Нино – она на своем, а я на своем, при этом прекрасно понимая друг друга. Ее три уже взрослые дочки шили мне новое платье из веселого ситца, а Нино покупала мне новые сандалии и носки в «сельмаге». Целую неделю Нино готовила исключительно для меня традиционные грузинские блюда: молодую зеленую фасоль с орехами, курицу – тоже с орехами, грузинский торт каду, про различные разносолы и приправы я уже не говорю. Кроме того, мне разрешалось лазить по всем фруктовым деревьям, которые к тому времени поспевали – это были мои любимые черешня и вишня. По вечерам веселые дочки Нино играли на чонгури и пели народные песни в три голоса, от чего слезы подступали прямо к горлу, так что приходилось их тайком утирать. По их настойчивым просьбам я тоже пела под аккомпанемент чонгури песню о Щорсе и о трех танкистах , после чего все дружно меня хвалили и говорили , что пою я, как грузинка!
Через неделю меня торжественно провожали домой с игрой на чонгури, поцелуями и объятьями веселых дочерей Нино, и с просьбами ее сыновей и мужа почаще навещать их, после чего Нино доставляла меня обратно моим родителям. Этих впечатлений мне хватало на целый год, я знала, что меня ждут и любят еще в одном доме и в еще одной большой семье. Это наполняло мое сердце теплом и радостью.
