Принцессе сказали, что сейчас произойдет то, что называют такой вот женитьбой. В ее представлении это была первая брачная ночь. Что это такое, она знала от своих воспитательниц Франсуазы де Динан и Лаваль-Шатобриан. Та и другая столь восторженно расписывали сие мероприятие, что юная дочь Франциска II преисполнилась твердой убежденности: приятнее и прекраснее этого ничего в жизни не бывает. И она приготовилась «улететь в небеса», как уверяла ее незадолго до этого кормилица, напутствовавшая «на битву» свою «крошку», которой исполнилось к тому времени уже четырнадцать.
Лежа, она ждала, уже раздетая (по совету фрейлин). Вот-вот свершится то, что из девушки делает женщину. Сначала, правда, будет больно, зато потом…
И вот, 19 декабря 1490 года, в покои юной невесты вошел тот, кто женится на ней по доверенности. Какой-то большеголовый, лупоглазый. Бр-р! Ну да ладно. В руке у него какая-то бумага. Зачем? Вот уж чему не место в таком деле, так это бумагам. Но сейчас он, наверное, положит свое послание на стол и приступит к выполнению того, за чем его послали. Но он не положил, а вместе с этой свернутой в трубочку бумагой подошел прямо к ее кровати. Анна задрожала с головы до ног и до самого подбородка натянула одеяло. Посол стал разуваться. Девушка с волнением и со страхом глядела на его ногу, которую он оголил выше колена, но дальше почему-то не стал. Она не поняла: что это с ним? Разве не проще было снять штаны? Словно в ответ на этот вопрос, доверенный короля, сохраняя на лице полнейшее безразличие, без промедлений сунул эту оголенную ногу под одеяло. Анна с трепетом ждала продолжения процедуры и с удивлением глядела на эту волосатую ногу, совсем не смотревшуюся рядом с ее юным, розовым телом. Она хотела спросить, что все это значит, но голос не повиновался ей. Что ж, наверное, так и должно быть и надо ждать. Но ждать не пришлось. Всего две-три секунды покоилась нога рядом с горячим телом предполагаемой супруги, затем убралась и мигом вновь облачилась в штанину.
Довольный выполненной миссией, посол, что-то прочитавший в своей бумаге и по-прежнему не выпускающий ее из рук, спокойно развернулся и степенно вышел вон. Удивленно глядя ему вслед, юная герцогиня с грустью подумала о том, что брачная ночь вовсе не так уж хороша, как она представляла себе, и женщиной она, как ни странно, не стала.
Однако в результате такого заочного брака Анна, как супруга престолонаследника Священной Римской империи, стала носить титул королевы римлян.
Настал час для претворения в жизнь планов регентши. Она подбиралась к их реализации долго и терпеливо, но никак не могла предположить, что Максимилиан опередит ее.
— Свадьба по доверенности? — возмутилась она, узнав об этом. — Что о себе возомнил германский король! Какое он имеет право совать нос в Бретань, да еще из Фландрии и Венгрии, где он, как загнанный в болото зверь, увяз всеми четырьмя лапами!
Пьер Бурбонский, возмущенный не меньше, в растерянности молчал, угрюмо глядя на супругу. Та продолжала кипеть негодованием:
— Он перешел всякие границы! Он просто обнаглел! В Бретань прибыл какой-то его недоносок, сунул ногу в постель к девчонке и после этого подписал документы, на которых черным по белому значилось: «Максимилиан и Анна, герцог и герцогиня Бретонские». Мало того, он уже возвел ее в ранг императрицы!
— Не может этого быть! Ведь жив еще его отец! — возразил супруг.
— Сынок давно уже мысленно похоронил старика. Не верите? Тогда послушайте, как он пишет дальше: «Император и императрица Священной Римской империи». Как вам нравится? Нет, это надо решительно пресечь, положить этому конец. И я сделаю это! Он у меня и носа не сунет из своей Германии.
— Что же вы намерены предпринять? Впрочем, теперь это решать Карлу; он уже заявил о себе как о монархе.
— Молоко у него на губах обсохнет тогда, когда я этого захочу, а пока принимать решения и приказывать буду я. И вот мой приказ: этот дурацкий одноногий брак должен быть отменен! Я сама себя возненавижу, коли не добьюсь этого.
— Что вы собираетесь делать? Учтите, Максимилиан — серьезная фигура в политической игре.
— Рим сильнее него, а он ослаб в своей вечной борьбе за Италию. Папство получает огромные доходы с германских земель; князья не платят императору, они лижут зад папе, который закрывает глаза на то, что епископы становятся территориальными князьями. А кто эти князья? Родовитые дворяне, весьма далекие от вопросов религии. Все чаще у императора с папой возникают конфликты; на этом фоне папе удобнее держать сторону Франции, нежели Империи.
— Так какой же выход видится вам в связи с бретонским делом?
