— Ты имеешь право на все, что тебе захочется, девочка моя, а если у тебя возникнут затруднения, то ты можешь смело рассчитывать на мою помощь. Ты ведь знаешь, я не оставлю тебя в беде.
— В моей беде мне не может помочь ни один человек, даже вы, сир де Вержи, хоть и имеете такое большое влияние на королевское семейство.
— Неужели это не в моих силах? Мне стоит лишь сказать слово королю. Так о чем же я должен попросить его? A-а, понимаю, уже много лет ты во фрейлинах и теперь не возражаешь против повышения?
— Всей душой я желала бы этого… но у меня ничего не выйдет.
— Не выйдет? Вот смешная! Но почему? Ты, верно, хочешь подняться до старшей фрейлины?
— Нет.
— Тогда до статс-дамы?
— Нет.
— Значит, до гофмейстерины?
— Нет.
— Черт возьми, девочка, уж не метишь ли ты на место обер-гофмейстерины?
— Нет.
— Нет? Но выше только королева или принцесса. Дорога туда, сама понимаешь, не для таких, как ты. Остается спросить напрямую: скажи, куда же ты метишь? До кого именно желаешь подняться?
Смело глядя Этьену в глаза, дрожащим голосом Луиза произнесла:
— До вас, господин де Вержи, если вы еще не поняли…
Слезинка вдруг выкатилась у нее и побежала по щеке, за ней другая. Опустив голову и закрыв лицо ладонями, девушка горько заплакала.
Этьен обнял ее и привлек к себе. Не сопротивляясь, она прильнула к нему и, спрятав лицо у него на груди, еще сильнее затряслась в безудержных рыданиях.
Дав время уняться слезам, Этьен, не находя ответа в своем сердце и в мыслях, негромко спросил:
— До меня? Но что ты хочешь этим сказать? Тебе нужен замок? Ты хотела бы иметь дворянский титул? Говори же! Черт меня возьми, если я что-нибудь понимаю.
Не поднимая головы, сквозь судорожные всхлипывания, сотрясавшие ее хрупкое, нежное тело, Луиза произнесла таким голосом, словно вместе с ним из нее вылетала душа, которую — увы! — ей ни за что не удастся поймать:
— Да ведь я люблю вас, разве вы не видите? Я люблю вас, люблю, а вы… статс-дама… гофмейстерина…
И Луиза вновь залилась слезами.
— Но и я люблю тебя, — простодушно ответил Этьен, недоумевая о причине слез.
Она вдруг решительно отстранилась от него и, не утирая слез платком, глядя на него во все глаза, ответила, да так, что отпала необходимость задавать новые вопросы:
— Вы любите… да… но как друга, как сестру. А я… ведь вы для меня мужчина, рыцарь, возлюбленный, но не брат и не просто друг, а… Боже мой, неужели это так трудно понять? Какие же вы, мужчины, глупые, ну почему вам приходится объяснять… почему вы не видите сами? Да где же у вас глаза?!
И она вновь дала волю слезам, на сей раз закрыв лицо платком и отвернувшись.
Этьен молчал. Не понять было невозможно. Что сказать в ответ, он не знал. А Луиза все плакала, глядя на розовый куст и не отнимая от лица платка.
Очень скоро слезы стали утихать. Луиза в молчании комкала в руках платок, разглядывая его в поисках сухого места. Этьен понимал, что сейчас она снова начнет говорить, и терпеливо ждал. Он хотел было обнять ее за плечи, но, словно почувствовав это, она повернулась к нему.
— Я знаю, вы любите Анну де Боже. Но она замужем, у нее дети… А у меня нет никого, и будет, нет ли — Богу ведомо. А между тем мне уже двадцать два года, и вы — первый, кого я полюбила. Это случилось давно, я была еще девчонкой. Я немного умела плавать, но от страха и от удара о воду я лишилась чувств и пошла ко дну… И тут вы… Потом вы заходили к нам в гости, говорили с отцом обо мне и еще о чем-то, а я смотрела на вас, как на Господа Бога, и не было для меня в целом мире человека лучше, смелее и добрее вас. Я влюбилась, вы стали рыцарем моих грез, и я уже не представляла себе, кто мог бы вытеснить ваш образ из моего сердца. Это была детская любовь и, конечно же, наивная, но она осталась со мной, я пронесла ее через многие годы, мечтая о том, что настанет день, когда я смогу сказать вам, что безумно вас люблю. Я с головой погружалась в грезы об этом дне, но в то же время и боялась его. Кто я и кто вы? Как смогу я сказать вам, дворянину, занимающему столь высокое положение при дворе, о своей любви? Я, простая горожанка, дочь булочника, волею судеб оказавшаяся здесь, среди людей, стоящих выше меня по социальному положению! Но так повелела мадам де Боже, и никто не посмел подать голос против, хотя поначалу меня дразнили «печеной пастушкой». Но герцогиня по-прежнему добра ко мне и не оставляет меня своим вниманием. Видя это, насмешники прикусили злые язычки и теперь со мной здороваются и беседуют, как со знатной дамой, хотя я до сих пор не могу понять, что руководило мадам, когда она взяла меня к себе в услужение. Собственно, господин де Вержи, услужением это назвать нельзя. Она приставила ко мне учителей математики, философии, грамматики и других наук, придворные дамы обучали меня правилам этикета, а сама герцогиня до сих пор чуть ли не каждый вечер рассказывает мне историю французского королевства, уверяя, что очень скоро мне это понадобится. Я и сама не знаю, зачем, но так угодно мадам, и мне остается только повиноваться.
