— Катрин? — в удивлении вскинула брови Анна. — Но… каким образом?
— Если я не запрещаю вам быть дамой сердца вашего рьщаря, хотя в наше время это звучит уже почти смешно, то, полагаю, ничто не должно помешать мне также иметь даму сердца. Ни одна из сторон при этом не несет урона: мы, как и прежде, остаемся любящими супругами и хорошими друзьями; к тому же мы оба, согласно воле вашего отца, возглавляем аппарат власти, а потому должны относиться друг к другу с симпатией. В этом смысле нам следует находиться там, где советует двор. Я говорю о наших с вами придворных. — Граф де Боже сделал ударение на местоимениях. — Что касается остальных, которых становится все больше, то они, как вы и сами видите, составляют окружение вашего ненаглядного дяди. Те, что преданы дофину, повторяю, уже высказывают в связи с этим опасения и недоумевают, отчего мы не едем в Амбуаз, подальше от герцога Орлеанского, ибо его власть как первого принца крови может превысить нашу.
— Поедем, сестра, ни к чему тянуть, — повторил дофин. — Я не собираюсь ждать, пока нас тут прихлопнут, как мух. Я хочу в Париж! Говорят, только там пекут изумительные крендели и вафельные трубочки с начинкой из крема с изюмом. Этьен де Вержи уверял, что этим искусством славится некий булочник с улицы Крысоловки.
— Но для этого сначала надо побывать в Реймсе, ваше высочество, — заметил граф. — Париж — столица Франции, и он любит коронованных особ.
— Этьен обещал мне показать в Париже дом, где он жил когда-то, и рядом — старые ворота. Мне надоело это гнездовье нетопырей, которое называется Плесси, и совсем не хочется прозябать в Амбуазе.
— Нам придется побыть там некоторое время, — назидательно промолвил Пьер де Боже. — Посмотрим, как поведет себя орлеанец. А в Париж, ваше высочество, нам пока рано: мятежный принц может поднять и вооружить город; тогда я и су не дам за наши с вами головы.
— И парижане могут учинить бунт против своего короля? — в недоумении спросил Карл.
— Таких случаев немало. Да вы и сами знаете, принц: мятеж во главе с Этьеном Марселем[12], восстание «молотил»[13], Симона Кабоша[14]. Повод к протесту найти нетрудно: всё те же поборы. Но если при вашем отце горожане не решались на открытые выступления, то нынче они легко могут взяться за оружие, ибо не представляют себе жизнь без короля, на худой случай — без регента, а пока он официально не объявлен, им считается первый принц крови.
— Вот почему придворные льнут к герцогу, — помрачнел Карл. — Льстивые собаки! Король, мой отец, сказал бы именно так, если не хуже. Но я расправлюсь с изменниками, как только мою голову увенчают короной. Пусть знают, что во Франции есть лишь одна власть — власть короля, дающая право распоряжаться судьбами людей и событиями. Так учил меня отец; я не забуду его наставлений.
Прибыв в Амбуаз, Анна с удивлением обнаружила, что людей осталось мало: большая часть придворных осталась в Плесси с герцогом Орлеанским. Этого и следовало ожидать: по закону регентом быть ему, а то, что сказал на смертном одре король, не есть непреложный факт. Дочь — регент! История Франции не знала подобного.
Пока что Анна решила подождать, посмотреть, не переметнутся ли к герцогу и те, что остались с дофином, и не вернутся ли внезапно оставившие его. Она велела позвать к себе канцлера, Пьера д’Ориоля, и сказала ему:
— Господин канцлер, предоставьте мне список лиц, сохранивших верность покойному королю Людовику и его сыну. Я желаю знать, на кого я могу опереться в предстоящей борьбе.
Пьер д’Ориоль помедлил, словно испытывая затруднение, потом спросил:
— В борьбе против кого, мадам?
— Против того, кто считает себя регентом наперекор тому, что объявил перед смертью король.
Канцлер с бесстрастным видом поклонился и вышел, а Анна погрузилась в тягостные размышления. Что она себе позволила!
Назвала чуть ли не врагом того, кого любила вот уже сколько лет, о ком грезила, в чьих объятиях всегда желала оказаться! Не пророчество ли какое сбывалось? Не само ли провидение предопределило им обоим стать врагами? Коли так, само небо против его любви к ней! Силы небесные восстали, запрещая ей любить того, кто, по их суждению, недостоин ее любви, кому она вовсе не нужна, кто задолго до этого, едва появившись на свет божий, уже стал ее врагом. Ее — как дочери короля. Выходит, он перешел дорогу самому королю, а значит, и великой державе французской! Не об этом ли твердил ей отец? Не потому ли не желал допускать к власти кузена и запрещал дочери любить его, что видел в нем недруга делу своему? А ведь отец редко ошибался, и когда случалось так, то исправлял свои ошибки и одаривал сверх меры лицо, подвергшееся подозрению. С принцем он не ошибся. До конца дней своих он пронес нелюбовь к Орлеанскому дому…
