– Сидим мы, значит, с Шибзиковым, дрова подкидываем. Заходит капитан. Тебя спрашивает. Ну, мы ему сказали, что ты это, того, по нужде, значит. Он нам тогда и говорит, что, мол, сейчас из штаба начальство приедет на проверку, как, мол, тута делается все, посмотреть. Ну а мы чаво. Мы ничаво. Сидим, значит. Капитан по палатке ходит туда-сюда. Вдруг две черные «Волги» подъезжают. Я их через окно увидал. Капитан – как ошпаренный из палатки бегом их встречать. А они уже тута, в палатку шасть всей гурьбой. Все полковники больше и один майор, кажись. Человек шесть всего. Вначале шумно так говорили, у карты все разглядывали что-то.
– Про меня спрашивали? – поинтересовался Лопухов.
– Да на кой ты им сдался?
– Я же дежурный офицер.
– А? Про дежурного, кажись, спросили. Полковник один так и сказал, где же, говорит, дежурный офицер. Но капитан наш ему, кажись, лапшу повесил. Не вспоминали, значит, больше. Потом обратно у карты все столпились. А мы в углу, значит, все сидим. Нас и не видно. Потом вдруг тихо стало на мгновенье. И тут слышно стало, храпит кто-то. Полковник тоже, кажись, услыхал и головой давай вертеть. Я смотрю, из-за брезента сапог твой торчит. Ну, думаю, все. Но тут опять все загалдели и полковник с ними. Короче, капитан тоже сапог твой заметил. Мне и говорит. Давай, мол, его задним ходом по-тихому на улицу выводи.
Парадоксально, но для Лопухова выходка эта прошла безнаказанно. Капитан сразу же после совещания уехал вместе с большими чинами в город и не появлялся до конца сборов. А через две недели с начала всего мероприятия всех решено было отвести в баню. Чтобы помыться.
А еще через две недели высшие чины сочли задание выполненным, всех партизан погрузили на автобусы и отправили по домам.
Оказавшись дома, Лопухов первым делом отправился в ванную. Он налил себе рюмочку коньяку и позвонил Рите, чтобы договориться о встрече в тот же вечер. После этого он позволил маме покормить себя. Точнее, он с жадностью набросился на еду. Все вполне обыденные вещи, как-то: рюмка хорошего коньяка, ванна, шампунь, тепло центрального отопления, которое существует само по себе, то есть не надо подкидывать дров, чтобы поддерживать тепло, домашняя еда, телефон – представлялись ему в тот вечер чем-то волшебным, вызывающим чувство непреходящего наслаждения и даже легкого удивления.
Встретив Риту тем же вечером, он рассказывал ей:
«…На третью неделю нас повели в баню. До бани пришлось идти километров шесть. Мороз стоял изрядный. Но к нему лейтенант Лопухов, то есть я, уже был привычен. Привык он и к жестким казенным валенкам, которые поначалу страшно натирали ему ноги.
Замечу, баня представляла собой большую, холодную, тускло освещенную комнату, на полу которой находилось некоторое подобие плитки. Создавалось впечатление, что из всех щелей тянет морозным воздухом. Из одной стены выходило несколько кранов. Из кранов полноводными струями хлестал кипяток. Холодной воды не было вовсе. В отдалении стояло несколько тазов. На всех их, естественно, не хватало. Наполняешь таз кипятком и ждешь, пока он остынет. А тебя поторапливают твои товарищи-партизаны, которым таз не достался. В комнате ведь прохладно, особенно без одежды».
Рита внимательно слушала красочное изложение Константина о постигших его злоключениях. Глаза ее говорили: «Ты – герой, герой!» Вокруг них кипела комфортабельная жизнь мегаполиса, готовящегося к встрече Нового Года. Ощущение праздника парило в воздухе. Константин чувствовал его всеми фибрами своей души. Особенную радость в тот вечер ему доставляло ощущение комфорта, исходящего от мягких кожаных зимних сапог на меху, в которые были обуты его ноги.
Письма, приведенные ниже, были обнаружены мной совершенно случайно. Несколько месяцев назад горячо любимая мною матушка отправилась в мир иной. Результатом этого безусловно печального события явилась необходимость распорядиться оставшимся мне наследством в виде небольшого дома, находящегося в пригороде Парижа, где некогда проживали мои родители. Отец мой, царство ему небесное, преставился задолго до смерти моей матушки. Сам я, будучи человеком еще не старым и не обремененным семейными узами, давно обосновался в Латинском квартале Парижа, где жизнь бьет ключом, и пока совсем не испытываю тяги к уединению в пригороде. В связи с этим доставшийся мне в наследство дом лучше всего было продать, особенно принимая во внимание некоторый недостаток средств, который я испытывал в последние годы.
И вот несколько дней назад я отправился в родительский дом, где когда-то прошло мое детство, для того, чтобы собрать дорогие моему сердцу вещи.
