Работяги с видимым недовольством изобразили стойку, чем-то напоминающую «смирно».
«Если они настоящего офицера толком не слушаются, то я-то уж тем более вряд ли с ними справлюсь» – подумал Константин.
– Напоминаю. Вам, Лопухов, как дежурному офицеру, отлучаться из палатки нельзя, – бодро продолжал старший офицер. – Самое главное – это в четыре часа связаться посредством спецсвязи со ставкой. И доложить: «огневая 53 на марше». Необходимо дождаться ответа. В девять часов сдадите дежурство другому офицеру. Все поняли?
– Так точно, – ответил Лопухов.
Настоящий офицер ушел. А партизан Лопухов остался нести дежурство за старшего с двумя мужиками, которым он по возрасту годился в сыновья.
Через час дрова в печке прогорели, и в палатке стало заметно холодать.
– Вы не могли бы подбросить дров в печку? – интеллигентно обратился Лопухов к сидевшим в углу палатки Шибзикову и Чумакову.
– Тебе надо, ты и подбрасывай, – ответил Чумаков.
– А вам не холодно, что ли? – попытался логически убедить подчиненных ему мужиков молодой специалист Лопухов.
– Неа, – коротко ответил Шибзиков.
Лопухов встал из-за стола и подбросил дров в печку сам. Чумаков и Шибзиков молча наблюдали за его действиями.
Часам к двум ночи он отправил в печку последнее полено. Температура в палатке начала стремительно падать. Надо было, чтобы кто-нибудь сходил за дровами. Константин посмотрел на своих подчиненных. Они сидели и тупо смотрели перед собой.
– Мужики, надо бы за дровами сходить, – осторожно произнес Лопухов.
Никто из них не пошевельнулся.
– Слышь, мужики, дрова кончились, надо бы сходить, – снова сказал Константин.
– Тебе надо, ты и иди, – наконец ответил Шибзиков.
– Мне из палатки нельзя выходить, – попробовал убедить их Лопухов.
– Тогда не выходи.
– Так замерзнем же.
Мужики молчали. Они продолжали смотреть перед собой. Во взгляде их застыло тупое упрямство. На улице был трескучий мороз. Не прошло и часа, как в палатке стало невыносимо холодно.
У Лопухова начали стучать зубы от холода. Ему стало ясно, что до утра он так не протянет. Холодная ярость неожиданно овладела им. Ему показалось, что ярость эта заполнила каждую клеточку его тела от пят до макушки. Глаза его побелели, и он неожиданно для себя заорал:
– Шибзиков! Встал, мать твою! Встал немедленно! И пошел за дровами, е… тебя под лопатку!
Шибзиков в удивлении повернул к нему голову и собрался что-то сказать.
– И не пиз…ть! – Лопухов ударил рукой по столу и продолжал орать: – Одно слово, и я звоню старшему офицеру!
– А почему я… – вставая, начал было Шибзиков.
– Да потому, – орал Лопухов, – что ты!
– Ну так бы и сказал. Что орать-то? – пробормотал Шибзиков и отправился за дровами.
Через час в палатке снова было тепло. Шибзиков и Чумаков подбрасывали дрова по мере необходимости. А еще через два часа Лопухов снял трубку спецсвязи и бодро доложил: «огневая 53 на марше». Не услышав ответа, он доложил еще раз: «огневая 53 на марше!»
– Спасибо, голубчик, – откуда-то издалека донесся до него усталый и вполне будничный голос. И Лопухов представил себе, как где-то в недрах министерства обороны или генерального штаба, в Москве, усталый человек средних лет, сделавший неплохую карьеру по армейской части, сейчас сидит в темном кожаном кресле, за массивном дубовым столом, обитым зеленым сукном, и настольная лампа с большим абажуром наполняет его кабинет уютным светом. И этому человеку невероятно скучно слушать подобного рода донесения. Для него они рутина, которую надо просто пережить. Докладывать больше было нечего и некому. В палатке было тепло. Дневальные Шибзиков и Чумаков следили за печкой. И Лопухов стал потихоньку засыпать. Голова его несколько раз падала на стол, отчего он просыпался. Тогда он откинул портьеру, если так можно было назвать кусок брезента, находящийся прямо у него за спиной, и обнаружил там кровать.
– Мужики, я вздремну немного, а вы меня разбудите через полчасика.
– Само собой, – ответил ему Чумаков. – Ты это, не волнуйся, лейтенант, разбудим, ежели чаво.
Как только голова Лопухова коснулась подушки, глаза его закрылись, а сам он забылся тяжелым сном.
Проснулся Константин оттого, что кто-то сильно тряс его за плечо. Он открыл глаза и увидел перед собой лицо Чумакова.
– Тихо, тихо. – Чумаков приложил палец к губам.
– Что, что такое? Сколько времени? – Лопухов хотел было вернуться на свой пост, в штабную палатку, откуда доносились чьи-то голоса.
– Нельзя, нельзя туда. Давай сюда, сюда давай. – Чумаков с трудом приоткрыл полу палатки и почти протиснул на улицу слабо сопротивлявшегося Лопухова. Дневной свет ударил в глаза Константину, и он оказался за пределами штабной палатки.
После этого последовал краткий пересказ Чумакова событий того утра.
