Коля никак не отреагировал на его слова, только стал слегка раскачиваться. Пытаясь справиться с тошнотой и головокружением, он восстанавливал в памяти события сегодняшнего утра и чем больше вспоминал, тем хуже ему становилось. Он эту встречу целый год себе представлял, целый год выдумывал слова и красивые фразы и что в итоге? Позор! Позорище! Стоило было так готовиться? Зачем он накупил все эти книги себе в кабинет, зачем выкинул столько денег на дорогое пресс-папье, которое ему было не нужно? Зачем брился, душился и усы выкручивал? Чтобы вот так опозориться? Ведь он же все это время готовился, хотел впечатление произвести. Какое там теперь впечатление! «Все это ее перчатка проклятая, – думал Коля, – все это ее проклятая перчатка, синие тени под глазами и родинка над бровью». Из тяжелых дум вывел его легкий стеклянный звон – Варнас наливал ему коньяк.
– Ты ж моя голубка, – прошептал Коля, растрогавшись, продирая глаза кулаком.
– Хотел с тобой ругаться, но вижу, смысла нет, – обреченно произнес Вильгельм, смягчившись, – и это твой последний стакан под этой крышей.
– Последний, последний!, – запричитал Коля, протягивая руку.
Быстро и со вкусом осушив стакан, словно в нем была зельтерская вода, Коля откинулся на спинку стула и стал выжидательно смотреть в потолок.
– Езжай домой, – бросил ему Варнас, задвигая трюмо обратно.
– Щас!, – заорал Коля, укладывая ноги на стол, – в такой день мне домой? У меня там баба эта еще приблудная приехала с Пятигорска. Завтра надо будет выгнать. Так вот же я сегодня не намерен идти туда!
Сейчас мысль о другой женщине повергла его в бешенство, как тяжелое оскорбление. Как она могла хозяйничать в его доме, какое она вообще имела право занять чужое место, бесстыжая? Коля вспомнил ее глупое выражение лица и фыркнул от досады. И что ему сегодня оставалось? Ненадолго задумавшись, он с надеждой посмотрел на Варнаса, потом подмигнул Курцвайлю и сладким голосом произнес:
–Товарищи, а может в трактирчик?
Варнас закурил и, щурясь от дыма, ответил:
– Ну, пошли.
– Ура!, – завопил Коля и перевел вопросительный взгляд на Курцвайля.
– Не могу, – ответил тот виновато, – Софочка ждет.
– Фу, гадость, – поморщился Коля и бодро поднялся на ноги, – идем, душа моя, идем.
***
Они свернули с Лубянки на Кузнецкий мост – некогда «святилище роскоши и моды», сердце капиталистической Москвы. Проходя мимо церкви Пресвятой Богородицы, Коля небрежно и быстро, чтобы не увидел Варнас, перекрестился. Давно забывший свое религиозное детство, он помнил, однако «Отче наш» и перед особо важными делами читал его, стоя в углу не коленях. Сейчас он крестился, прося у Бога защиты от Берты. Опасаясь, что Варнас все же заметил его крестное знамение, он вдруг быстро и с оживлением заговорил, о том, как хорошо он выспался, и совсем неожиданно начал возмущаться, что блистательный некогда «Савой» нынче превратился в помойную яму.
Трактир без имени и вывески находился в подвале на углу Кузнецкого и Рождественки. Обслуживал он исключительно чекистов, преимущественно из ВЧК. МЧК предпочитала ходить в другие места – все из-за тайной вражды. В районе Лубянки и Кузнецкого моста вообще много чего теперь работало исключительно на Чеку: парикмахерские, прачечные, магазины, булочная. Все это, конечно, усиленно скрывалось, но для московских обывателей отнюдь не было тайной. Услуги оказывались чекистам, разумеется, бесплатно, так же как бесплатно возили им хорошие дрова и доставляли любые напитки в обход сухого закона.
Непосвященный вряд ли бы нашел вход в этот трактир. На углу дома едва приметная узкая лесенка вела глубоко вниз и упиралась в железную дверь без ручки, окрашенную серой краской. Коля, спустившийся первым, три раза нетерпеливо ударил в нее ногой и отошел на шаг назад. Дверь отворил низенький мужичок лет сорока и, быстро окинув Колю взглядом, расплылся в улыбке:
– Николай Савелич, родненький!
Польщенный душевным приветствием, Коновалов заулыбался в ответ:
– Есть кто, Тихон?
– Никак нет-с Николай Савелич. Были тут недавно двое. Не видал их раньше отчего-то. Да теперь ушли-с. Так вы зайдете-с?
– Зайдем-с, – подражая его говору, кивнул Николай и шагнул в открытую дверь.
За ним на свет вышел Варнас. Увидев его только сейчас, Тихон поднес руки к груди и от неожиданности ахнул:
– Батюшки святы! Вильгельм Викторович! Вы как после того разу-то?
Варнас смутился.
– Да, ничего. Нормально.
Коля звонко засмеялся, вспомнив тот случай. Дело было вот как: два месяца назад жарким летним вечером сидели они здесь большой компанией и пили водку в страшных количествах. Когда стало скучно пить просто так, начали – на спор и Варнас, опрокинув третий или четвертый стакан, провалился в такой глубокий обморок, что привести его в чувства не могли до рассвета.
Приглашая гостей садиться, Тихон побежал на кухню.
– Теперь он думает, что я какой-то больной, а такое со мной в первый раз было, – с досадой произнес Вильгельм шепотом.
Николай хлопнул его по плечу, все еще смеясь.
