Вечером Коновалов еще чувствовал себя как обычно: храбрился, лгал и ничего его не трогало вовсе, не тревожили воспоминания, как и весь этот год. Хотя он не знал точно, тревожат они его или нет – он эту дверь закрыл, а что там за ней происходило, не смотрел – боялся. Что-то там за этой дверью определенно происходило. И когда сегодня утром он проснулся и прислушался к себе, то совершенно оробел. С тех пор, как Коля назначил Берте день встречи, ему все-таки мало верилось в то, что он когда-нибудь наступит. Ему казалось, что этот день бесконечно далек и возможно даже встреча их не состоится по какой-нибудь причине. Но вот он наступил, а с ним вместе пришел страх, тяжелые мысли… и прежние чувства.
По левую руку от него лежала румяная теплая Анечка, которой едва исполнилось семнадцать, а может было и того меньше. Она была мила, послушна, и глаза ее были пусты, как два пересохших колодца. Когда между ними заканчивалась любовь, Коля хотел ее убить, так она его раздражала. Чтобы не надавать ей пощечин, он обычно уходил и курил до того момента, пока она не засыпала. Еще у него была машинистка Татьяна. Она была постарше, но ничуть не умнее сахарной Анечки. Таня любила произвести впечатление, не краснея говорила непристойности и могла перепить любого мужчину. На деле же была жутко застенчивой и стеснялась раздеваться при свете. Еще у него была театральная актриса Светлана. Эта с большой претензией на изысканность, кокетка, но такая же безнадежно глупая, как две предыдущие. Она требовала развлечений, дорогих подарков и чистых простыней, то и дело вставляла безграмотные французские фразы и наивно полагала, что Николай ей верен. Еще была у него подруга Светланы – Наденька, тоже актриса, но совсем никудышная – играла она, в основном, безымянных персонажей. Она самоотверженно и преданно любила Колю и доходила до того, что раз в неделю по доброй воле мыла у него дома полы и стирала белье. Надя ужасно боялась, что Светлана узнает об их связи, и чтобы не вызвать подозрений у подруги, мыла полы и в ее квартире тоже. Были у него две сестры – Ольга и Анастасия, была грузинка Лала, в Твери у него жила Катя, во Владимире – Верочка, в Питере остались Маша и Зинаида. Но все они были для него только кратковременным удовольствием, и он даже не помнил, как там точно, кого из них звали, поэтому во избежание недоразумений, называл всех одинаково неопределенно «дорогая».
По-прежнему волновала только та, что осталась за закрытой дверью, та, которую забыть он не мог, как ни старался. Та, которую он искал во всех этих безымянных женщинах. Та, с которой, он должен был встретиться сегодня снова, похоронив год своего относительного спокойствия. Поэтому, когда до назначенного их свидания оставались минуты, он хотел выброситься в окно, лишь бы снова не падать туда, откуда ему (он знал) в этот раз уже не выбраться. Но желание увидеть ее было сильнее.
Жестокая, бессердечная Берта – ее имя каленым железом выжжено было у него на сердце. Он искренне верил, что встреча с ней была его проклятьем, иначе, как было объяснить чувство, которое он не мог контролировать. Это была даже не любовь, а что-то болезненное: это чувство не вдохновляло его, а, наоборот, пробуждало в нем самые темные, животные стороны. Ведь даже заполучив Берту силой и угрозами, он не мог успокоиться, и много раз думал о том, что только ее мертвое тело решило бы все его проблемы. Он даже тайно ходил в церковь, чтобы отмолиться от этой напасти, но ему ничего не помогало. И со временем он немного утешился тем, что начал собирать ее из других девушек: вот у Татьяны, например, издалека профиль напоминал Бертин, а у Ольги форма губ была подобная, а у Верочки – глаза, и так далее…
Тщетно надеялся Николай, что встреча с Бертой не произведет на него прежнего впечатления. Выбравшись из Анечкиных объятий, он примчался на Лубянку и, чтобы скоротать время до назначенного часа, разбирал документы у себя на столе. Опасливо поглядывая на дверь, он иногда шептал: «Отче наш, Иже еси на небесех! Да святится имя Твое…». Не надейся, Николай, она не опоздает.
Она всегда приходила вовремя. У двери застучали каблуки – это она идет, и шаг у нее быстрый и решительный, как всегда. В ожидании страшной минуты, Николай вцепился в стол, не сводя глаз с дверной ручки. И вот шаги затихли, ручка дернулась, дерзко, без стука вошла она и все, что он строил все эти полтора года, рухнуло. Она не изменилась за это время: может быть стала только немного бледнее. Как это бывает после долгой разлуки, Коля как будто не узнал ее сразу, или узнал, но не мог поверить своим глазам – живая! А он ее все это время хоронил!
– Ну, здравствуй, – сказала она, нервно снимая перчатку с правой руки.
– Ну, здравствуй, – ответил, пораженный Николай, жадно разглядывая ее лицо.
