Пляж был белый, песок теплый, небо голубое. Весь день они провели на море. Сильвия сидела под зонтом и потягивала остатки коктейля. Мешала трубочкой кристаллы льда, подцепляя апельсиновую мякоть, и вообще чувствовала себя замечательно. Наблюдала за тем, как дети закапываются в горячий песок и играют в мумию. Мартин время от времени бегал для нее за коктейлями, а в остальное время прыгал на волнах и лихорадочно наслаждался морем. Сильвия вспомнила брошюрку из самолета, в которой объяснялось, как нужно вести себя при авиакатастрофе, и торчавший из того же кармашка журнал, где рассказывалось, как следует развлекаться на море. Мартин развлекался на море образцово. В его веселости сквозила та же театральность, с которой он возмущался утром у стойки администрации: Сильвия, сидя на чемоданах возле небольшого фонтана, слушала музыку, доносящуюся из невидимых динамиков, и наблюдала за тем, как Мартин скандалит: образцово и показательно. Он возмущался доставшимся угловым номером, в котором еще толком не высохла штукатурка: как выяснилось, их поселили в недостроенном крыле гостиницы. В коридорах то и дело попадались рабочие, лепившие по стенам пальмовые листья и морских птиц, из номеров периодически доносились приглушенные очереди перфораторов, повсюду стоял кислый запах мокрого цемента.
— Вы что, издеваетесь? — возмущался Мартин, добиваясь, чтобы отпуск соответствовал его представлениям. Женщина за стойкой пожимала плечами и объясняла по-английски, что ведутся некоторые косметические работы, но поделать с этим ничего нельзя. Номера полностью готовы к приему гостей. Она предложила ему другой номер — в противоположном крыле здания, только без вида на море и с отдельными кроватями, но Мартин счел это издевательством.
— Разгильдяи! — кипятился он.
За окном дрожал и колыхался полдень. Курильщики, потные и раздраженные, возвращались в вестибюль под сень кондиционера. Уже почти осень, а все равно такая жара, подумала Сильвия. Она рассеянно разглядывала мизинец у себя на ноге. Некрасиво — наползает на безымянный палец, и ногтя на нем почти нет. Ее телу такой мизинец явно не соответствовал.
— Разгильдяи! — повторил Мартин, как бы подтверждая тем самым свое негодование, но голос его звучал не слишком уверенно.
Сильвия устало подняла голову. Мартин скандалил из рук вон плохо. Злиться у него не получалось. Он был похож на котенка. На грозного щенка. Недовольство было его способом привлечь внимание. Сильвия давно уже заметила, что Мартин совсем не владеет своим телом.
— Ничего не поделаешь, — сказала Сильвия, пожав плечами, и отвела взгляд. Она чувствовала, как где-то внутри нее поднимается смех, но пока этот смех просачивался сквозь все препятствия на поверхность, он очистился и в своей чистоте отразился на лице: сдвинул уголки рта — приподнял и тут же опустил, будто кто-то резко взмахнул длинной веревкой, — так, что ничего веселого эта усмешка больше не означала. Мартин, заметив на лице Сильвии неопределенное выражение, совсем запаниковал.
— Что значит «ничего не поделаешь»? — размахивал он руками. — Мы будем жаловаться! Я буду жаловаться.
Последнюю фразу Мартин действительно почти промяукал. Он был в отчаянии.
— Мне в общем-то все равно, — ответила Сильвия, пожимая плечами.
— Все равно, — совсем слабым голосом отозвался Мартин.
Больше Сильвия ничего не сказала, потому что раздражение Мартина давно уже осыпалось с кирпичей отчаяния, из которых была сложена вся его нынешняя жизнь. Сильвия понимала, что его радость и недовольство — лишь буффонада, транспаранты, которыми он машет, дабы удержать ее внимание. Мартин загораживается ими, как щитом, несмело приближаясь к Сильвии на цыпочках и мяукая. Его радость, равно как и его недовольство, — это просто невысохшая штукатурка; Мартин будто угловой номер, неизменно чем-то выкрашенный, где никто особо не хочет останавливаться.