Епанчин всё понял. Прежняя, такая желанная волна ударила в голову, воевода сжал Злату в объятьях и, едва сдерживая себя, пообещал:
– Будет так, как ты хочешь…
Дверь за спиной Епанчина скрипнула, и воевода, мгновенно отшатнувшись, оглянулся. На пороге с лютней в руках стоял хозяин и, не зная что сказать, молчал. Наконец купец справился с замешательством и, пытаясь сделать вид, будто ничего не видел, сдавленным голосом спросил:
– Где слушать изволите?
– Там… В гостевой… – и воевода, напустив на себя строгость, первым вышел за дверь…
Хлебный обоз для Пруссии, тяжело гружённый мешками с зерном, медленно тащился по Беловежью. Колёса то и дело подскакивали на корневищах, пересекавших накатанную колею торгового шляха, телеги, кренясь, скрипели, фыркали лошади и ровно позванивала сбруя.
Угнездившись на переднем возу, рядом со старшим приказчиком сидел бывший подьячий Матвей Реутов. Правда, для этого ему пришлось малость раскошелиться, но ушлый беглец, встретив у придорожной корчмы хлебный обоз, вдобавок наплёл с три короба про свою персону, и теперь старший приказчик с уважением и даже некоторой опаской поглядывал на московита.
Тем временем обоз неспешно миновал лесную чащобу и выбрался к ещё одному торному шляху. Здесь у перекрёстка стоял голубец с белёной, вырезанной из дерева фигуркой святого, и приказчик, придержав коней, набожно перекрестился. Внезапно сидевший рядом Матвей заметил поднимающийся чуть в стороне тёмный столб дыма и испуганно схватил приказчика за руку.
– Чего это там?..
Приказчик перестал креститься и прислушался. Издалека едва слышно доносился какой-то непонятный шум. Ездоки ещё б, наверно, долго гадали, что там такое, если бы, явно углядев тянущийся по шляху обоз, к ним навстречу с опушки не выскочили прятавшиеся там напуганные селяне.
Они ещё не успели подбежать ближе, как приказчик обеспокоенно крикнул:
– Что тут у вас?..
Мужики, перебивая друг друга, враз загалдели, и из их общего крика Матвей уловил только одно часто повторяемое слово: заязд[74]. Приказчик же, довольно спокойно выслушав маловразумительные объяснения, конечно, разобрал гораздо больше и облегчённо вздохнул:
– Ага… Это значит, пан Древницкий судится с паном Яшунським… Пожалуй, стоит тут подождать…
– Отчего ждать?.. И как это, судится?.. Где? – не понял Матвей.
– Ну, так это у нас в заводе, – без тени волнения пояснил приказчик. – Хлопы толкуют, что пану Древницкому присудили майно[75] пана Яшунського. Вот он собрал родичей и напал на маеток[76], чтоб, значит, своё, ну то, что ему присудили, забрать…
– Вот так дела… – удивился Матвей. – У вас тут что, приказных нет, чтоб без такого гармидера разобраться?
– Откуда? – приказчик махнул рукой. – Паны у нас просто загоновую шляхту сзывают и по своей воле меж собой разбираются…
Разговор сам собой прервался, и ещё неизвестно, сколько бы пришлось здесь торчать, если б на шляху не появилась идущая вскачь упряжка.
– Не иначе как бежит кто-то. Вишь, как шибко катят, – глядя в ту сторону, равнодушно заметил приказчик.
Матвей, наоборот, напрягся, и, едва несущийся мимо экипаж поравнялся с передним возом, подьячий сорвался с места, одним прыжком выскочил на дорогу, рванул вслед за каретой и, догнав, вскочил на запятки, где почему-то не было ни одного форейтора.
Цепко ухватившись за ремни, чтоб не свалиться на дорогу, Матвей спружинил ногами и сразу заметил, что подвеска кареты перестала дико раскачиваться. Так, работая за, похоже, сбежавших форейторов, Матвей проехал ещё вёрст десять, прежде чем загнанная вконец упряжка не влетела во двор чьей-то усадьбы и не остановилась у подъезда дома с колоннами.
Из кареты выскочила дама в сбившемся набок бурнусе и, ни на кого не глядя, опрометью бросилась в парадное. Больше в карете никого не было, а правивший лошадьми кучер напротив, не спеша слез с облучка и, увидев всё ещё торчавшего на запятках Матвея, хмыкнул:
– Так это ты по дороге заскочил, – и, присмотревшись к самозваному форейтору, разочарованно протянул: – Э-э-э, да ты, видать, не из наших…
Потом кучер что-то сказал вполголоса топтавшемуся рядом служке, и вскорости Матвея завели в богато обставленные покои, где пан, хозяин маетка, окинув взглядом топтавшегося у двери беглого подьячего, спросил:
– Кто таков?
– Московский подьячий Реутов, – слегка помедлив, ответил Матвей.
Видимо, посчитав пришлого за важного посланца, хозяин переспросил:
– Московский, говоришь? – А потом с сомнением посмотрел на Реутова. – Только тогда какого лешего ты ни с того ни с сего на запятки вскакивал?
– От наезда спасался, мне в ваши дела встревать невместно, – поспешил заверить хозяина Матвей.
– А Царская грамота, что при тебе быть должна, целая, или оставил где? – продолжал допытываться пан.
– У меня нет грамоты, – вздохнул Матвей и уточнил: – Я своей волей перешёл литовский рубеж.
Пан немного выждал, а затем, подозрительно глядя на московита, как-то неопределённо сказал:
– Нех пан поседи тутай, а позней пана проводят[77]. – И вышел через другую дверь.
Ждать пришлось недолго, почти сразу появился служка и позвал:
