Поначалу кагальницкие и черкасские казаки держались настороженно, но после первых заздравных чар хмель взял своё, и языки понемногу развязались. Тогда и Разин, вроде бы просто так, спросил сидевшего рядом с ним Корнила:
– У вас там, в Черкасске, как?..
Прежде чем ответить, Корнил хлебнул из кубка и только потом сказал:
– А что там… Стережёмся: азовцы и крымцы рядом…
– Оно, конечно, так, – согласился Разин и поинтересовался: – Царский-то обоз с хлебом когда будет?
– Ждём, – коротко ответил Корнил.
– А ну как царь вместе с хлебным обозом своих воевод пришлёт, чтоб с казачьей волей покончить? – Разин испытывающе посмотрел на Корнила и закончил: – Вон гетман войска Запорожского Многогрешный совсем под его началом ходит…
– Я так гадаю: покуда на Волге да у инородцев идёт воровство, у нас царского хлеба не будет. – Корнил как-то странно покосился на Разина.
Такой неожиданно резкий ответ насторожил было атамана. Однако уже немало выпивший Корнил заметно начал хмелеть, а значит, мог сказать нечто потаённое, и тогда Разин заявил прямо:
– А я гадаю: пришло время с осадных житниц замки сбивать. Пора казакам нашим покончить с раздором и, ставши воедино, походом на Москву выступить.
Услыхав такое, Корнил насупился, долго молчал, а потом, в который раз отхлебнув из кубка, уклончиво возразил:
– Так зима ж на подходе, Степан Тимофеевич, а зимой большие переходы тяжко делать, да и коням, почитай, бескормица…
Ответ, похоже, обнадёживал, и Разин с жаром принялся убеждать Корнила:
– Вот в этом-то вся соль. Зимой казачьего похода на Москве никак не ждут, а ежели мы нежданно ударим, то наш верх будет…
Внезапно снаружи донёсся какой-то шум и сполошные крики. Разин вскинулся, и тут в землянку влетел казак.
– Атаман, черкасские в городок ворвались!.. Оружные!.. Наши с ними у пороховой башни бьются!
Оттолкнув кинувшегося на него Корнила, Разин выскочил из-за стола и бросился к двери. Видимо, ждавшие этого черкасцы тут же сорвались с места, но бывшие начеку разинские есаулы сами кинулись на них. В завязавшейся свалке рвавшегося к выходу атамана треснули по голове чем-то тяжёлым, после чего он рухнул, как подкошенный, на деревянный пол землянки…
Потерявший сознание Разин уже не мог видеть, как навалившиеся скопом черкасцы сумели одолеть его отчаянно дравшихся есаулов, а потом, на всякий случай связав атамана, выволокли пленника из землянки, взвалили, как куль, поперёк седла и, кроясь от возможной погони кагальницких, поскакали в Черкасск, чтобы уже оттуда слать покаянную грамоту царю.
По дороге, из-за помутнения в голове, схваченный атаман так толком и не очнулся, окончательно придя в себя только в притворе черкасской церкви, где его, как собаку, посадили на цепь, приковав к стене. Мимо шли прихожане, во все глаза пялясь на пленника, и многие из них, поверив россказням, гулявшим по Понизовью, крестились, считая, что Разин – опасный колдун…
Царь Алексей Михайлович, уединившись в своём кабинете, сидел на золочёном креслице и размышлял. Вообще-то Тишайший был доволен. Князь Долгорукий разогнал воровские шайки, надо полагать, надолго отбив охоту у тамошнего люда да и у всяких инородцев бунтовать. Конечно, князенька крут на расправу, но с этими смутьянами иначе нельзя. Чуть попустишь, они, того и гляди, своим воровством и всю державу загубить сподобятся.
Алексею Михайловичу к месту припомнились слова, сказанные на смотру генералом Касоговым, и он улыбнулся в бороду. Прав, ох как прав был умница генерал, заявивший тогда, что для подавления взбунтовавшейся черни ничего лучше дворянского ополчения нет.
Опять же, после жестокого разгрома Стенькиных ватаг заворовавшиеся донские казаки надолго смирятся и служить будут, как сейчас служит войско Запорожское. Известно, воровства и там хватает, но на Украине гетман держит власть твёрдо, зато у донцов розбрат, и низовские черкасы бьют разинцев, а самого воровского атамана, надо полагать, уже везут в Москву.
Тишайший был извещён, что верные ему понизовики, учинив нападение на Кагальницкий городок, схватили главного заводилу, а потом держали его на цепи до тех пор, пока патриарх Иосааф Великим постом в Успенском соборе не предал анафеме вора и безбожника Стеньку Разина.
Вспомнив об этом, Тишайший облегчённо вздохнул и снова подумал о Касогове. Конечно, генералу малость не повезло, и воровского атамана взяли сами казаки, а вот мысли у генерала стоящие. Теперь, когда с разинским бунтом покончено, пришло время заняться постройкой флота и, учинив задуманную генералом диверсию под Азовом, получить свободный выход к морю.
Алексей Михайлович встал с креслица, прошёлся по кабинету и склонился над разложенным на столе Большим Чертежом. Карта ясно показывала нанесённую на ней тянувшуюся от Изюма цепочку крепостей, сменившую былые засеки, которые накрепко теперь закрывали крымцам выход к Московии.
