Его присутствие было большой удачей для военных, поскольку о заокеанских анархистах, как о пленных гориллах, много говорили, но никто их толком не видел. Фамилию анархиста никто не знал, сам он в последнее время предпочитал именоваться Пауком. После того как четыре его брата погибли во время газовой атаки при Брусиловском прорыве, он стал непримиримым луддитом, а в двадцатых годах перебрался в Америку, ставшую центром новой ненавистной ему идеологии, которая превозносила потребление как путь к счастью.
Паук ждал, что его арестуют за ядовитые письма, которые он разослал летом 1921 года в «Вестингауз электрик», «Дженерал электрик» и лично президенту Гардингу (который был, в сущности, славный малый, но всё равно символ). Вместо этого Паука посетил приличный господин, и они побеседовали о философии. У господина был своеобразный медленный выговор – Паук уже знал, что так говорят в Кентукки. Господин объяснил, что многие думают так же, как Паук, и что единомышленникам следует держаться вместе.
Они поддерживали связь, а три недели назад кентуккец привез Паука в Сан-Франциско и попросил подождать, поскольку опасный безумец собирается встретиться здесь с президентом Гардингом. Когда Пауку рассказали про телевидение, он собрался написать возмущенное письмо, но тут кентуккец показал ему чертежи: самолеты с камерами на брюхе будут летать над полем боя и передавать изображение на базу, а генералам останется только сидеть, развалясь, и потягивать виски.
Поэтому теперь Паук сидел, подрагивая от волнения коленом, и ждал кивка от человека в другой половине аудитории. Тем временем представители корпораций нервно поглядывали на часы. Они тоже собирались украсть и запатентовать идею, если, конечно, телевидение и впрямь работает, в чем многие сомневались. У них не было особых причин убирать Фарнсуорта. Впрочем, многие большие начальники из «Американской радиовещательной корпорации» играли в теннис с высокими чинами из Военного ведомства, и сплетничали, как прачки. Не желая отставать, они весь день искали какого-нибудь громилу, чтобы привести его на лекцию, но так никого не нашли и явились с пустыми руками.
Аудитория гудела от разговоров. Джеймс, Том и Ледок сидели посередине, поэтому Ледок поминутно вертел головой, пытаясь разглядеть лица.
Он спросил:
– Вы здесь кого-нибудь знаете?
– Почти всех, хотя редко вижу их в одном помещении, – отвечал Джеймс.
– Мы, по сравнению с ними, мелкая рыбешка, – сказал Том. Кто-то замахал им через три ряда, Том с улыбкой помахал в ответ. – Это что, Джон Кэннел? Терпеть его не могу, дурак редкостный. – Он продолжал махать и улыбаться. – Похоже, Чарли так сюда и не добрался.
– Он должен быть здесь, – вздохнул Джеймс. – За колонной, или с накладными усами, или что-нибудь в таком роде.
Когда Картеру было пять лет, отец взял его в варьете. Один из номеров состоял в том, что несколько верзил распевали а капелла матросские песни. Они выбирали в зрительном зале мальчика, приглашали на сцену и начинали перебрасываться им, изображая то, о чем поют. Мальчик, которого выбрали в тот вечер, со страху наложил в штаны. Картер почти не помнил это событие, но всегда был вежлив с детьми, которых приглашал на сцену. И еще: он терпеть не мог матросские песни.
Когда Картер очнулся в ящике, в ушах звенело. Ему смутно помнился звук выстрела. Слышалось приглушенное четырехголосное пение: «Привяжи его к гакаборту, прямо под но-ком рея». Он хотел крикнуть, чтобы они немедленно замолчали. Однако губы пересохли, взгляд не фокусировался. Только сейчас Картер понял, что не спит, но лежит в кромешной тьме и согнут в три погибели. Он попытался выпрямиться.
В тот самый миг, когда пальцы коснулись наручников, Картер вспомнил, как его ударили по голове, и как он потерял сознание от какого-то запаха, вроде скипидарного. Щека прижималась к ткани. Холст. Картер провел лицом по ткани, пока не отыскал металлические пластины. Почтовый мешок – как он и ожидал. Глубоко вдохнул через нос. Пахло морской водой, грязным мешком, его собственным потом. Было сыро.
Картер прислушался к пению. Никто в сан-францисской ассамблее Общества американских фокусников не поет так хорошо. «Данте, скотина», – пробормотал Картер. Данте, единственный из его знакомых фокусников, хорошо пел, а фокусники любят устраивать друг другу засады.
Однако его усыпили не то хлороформом, не то эфиром, а фокусники такие поступают. Картер смутно припомнил склонившихся над ним четырех молодых людей в одинаковых, словно форменных, темных костюмах. Начищенные до блеска ботинки, все в одном стиле. Последний раз он видел такое, когда его посетил президент.
Секретная служба.
