Картер побеждает дьявола полностью

Он дышал чаще. Голова немного кружилась. Хотя вода еще не до конца наполнила ящик, воздух внутри был отработанный – мало кислорода, слишком много углекислого газа. Картер снова вдохнул и надавил плечами, чувствуя себя сильнее, чем доски, чувствуя только торжество, злость и, постепенно, растущее отчаяние и слабость. Перед глазами плыли круги.

Гудини, который никогда не раскрывал конкретный метод, пока сам от него не откажется, готов был сколько угодно говорить об общей философии освобождений. «Будь я в опасности, – уверял он Картера, как будто тот задал именно этот вопрос, – я думал бы о близких и чувствовал, как меня поддерживает их сила». Насколько Картер знал, Гудини никогда не подвергался реальной опасности, но частенько размышлял и фантазировал на эту тему. «Если бы я застрял в молочном бидоне, я бы на последнем вздохе думал о своей матушке. И, конечно, о Бесс. А если бы меня похоронили заживо…» – Глаза его мечтательно округлились.

Сейчас, когда Картеру нечего было терять, он подумал о близких. О покойной жене. Вместе с мыслью о ней пришло чувство вины и провала. Подумал о животных, которых любил, и понял только, как ему будет недоставать Таг и Малыша. Представил, что мать, отец и Джеймс стоят на пирсе, машут руками, любят его издалека, как собаку или кошку, и задохнулся. Колени подломились. Он закрыл лицо руками, вокруг плескала вода. Здравствуйте, мама, папа. Здравствуй, Джеймс. И через мгновение: Прощайте. Человеческое сердце – жуткая штука. При мысли об устойчивости человеческой психики перехватило горло. Близкие будут горевать, но они сумеют пережить его смерть. Здесь, в этом ужасном ящике, Картер понял то, что не смел признать раньше: он больше не скорбит о Саре. И всё же он не хотел быть одним из тех, кто забывает.

Он сказал: «Мне плохо. Мне конец» – и расхохотался. Смех перешел в рыдание, соленые слезы смешались с соленой водой. Ящик закачался, вода плеснула в лицо – ему было всё равно.

Он едва не глотнул поднявшуюся до подбородка морскую воду. Что-то тарахтело рядом, видимо, моторка – из-за нее и качался ящик. И тут Картер подумал: Феба.

Мысль изумила настолько, что он резко вскинул голову, ударился о крышку и выругался. Потер затылок. Феба, с которой он провел несколько приятных часов, – вот, собственно, и всё.

Она знает его. Откуда-то. Разве это не замечательно? А он ее почти не знает. Наверное, она тоже переживет его смерть. Однако эта мысль не лишала воли. Словно где-то далеко в темном коридоре зажглась свеча. Картер не хотел, чтобы Фебе пришлось его забывать.

Когда шум мотора стал таким громким? Ящик ударился обо что-то и замер. Картер сморгнул и зажал уши. Оставалось еще немножко воздуха. Феба, снова подумал он. И этого хватило. Он глубоко вдохнул, словно вбирая только кислород, и, задержав дыхание, нырнул под воду, уперся ногами, плечами, спиной. Надо только выпрямиться изо всех сил, и ящик развалится.

Вернулся Холлиз с ломами. Самюэлсон велел положить их на причал. Последние несколько секунд он молчал: катер приближался, по-прежнему указывая носом прямо на них. Самюэлсон выбил трубку.

Остальные тоже молчали. Наконец О'Брайен сказал:

– Этот катер может причалить в сотне разных мест. Не думаете же вы…

Упираясь пятками в доски, готовый сокрушать храмовые столпы, как Самсон, Картер не считал, насколько он задержал дыхание, не желая знать, когда наступит предел. В ушах звенело. Ящик затрещал, последний воздух вышел мгновенно, об этом некогда думать, его ноги из стали, спина и плечи – домкрат, которому нипочем доски и гвозди, Ледок советует поднажать, и Джеймс, и рядом с ним Том, даже Том говорит, жми, задай жару этим ублюдками, они мне надоели, и Бура говорит: наддай, напряжение в мышцах невыносимо, этот звук, он означает, что вылетают гвозди, голова сейчас расколется, всё, сил больше нет, запах пороха, многотысячная толпа, кто-то встревожен, кто-то кричит: «Навались!», и рядом с ним женщина. Она прекрасна.

Мне жаль, что тебе больно. Она касается его шрама. Дыши со мной.

Картер что-то сказал, сам не понимая что, и надавил с силой, которой у него никогда не было. Раздался ужасающий треск.

Ливень стучал по окнам аудитории. Ледок указал на оборудование, закрытое белыми простынями.

– Надо же было столько всего притащить. – Он почесал в затылке. – Интересно, это работающая система или макет?

Под часами, которые показывали пять минут шестого, располагалось несколько досок, тоже завешенных простынями. Вышла молоденькая девушка, взглянула на часы, ушла и вернулась – на этот раз, чтобы поставить на кафедру стакан и графин с водой.

– Ужас как интригует, – проворчал Том.

Девушка встала рядом с досками, держа наготове палку, чтобы снять простыни.

Вышел юноша, и они с девушкой обменялись несколькими словами. На нем был белый лабораторный халат, несколько не по росту. Юноша надел очки, сдвинул их на нос и кашлянул в кулак.

– Здравствуйте, – произнес он ломким мальчишеским голосом.