Ты, Шалико Константинович, наверняка, удивишься, что я по старой памяти обращаюсь к тебе подобным образом, но, чем больше времени проходит вдали от тебя, тем сильнее я отдаюсь во власть воспоминаний. Я постоянно перебираю в голове песчинки времени и не могу сдержать улыбки, когда думаю о тех сладостных днях, когда… ты был так в меня влюблён, а я – так слепа!.. Ты возразишь, что любишь меня сейчас ничем не меньше, но тогда нас обоих отличала излишняя восторженность, свойственная только ранней юности. Я скучаю по тем дням, когда мы были столь юны, но, увы, потерянного времени не вернуть!
Ты скажешь, что впереди нас ждет не менее сладостная и – главное! – долгожданная пора, и будешь, безусловно, прав. Ты заметил? Когда я не вижу тебя, не слышу звука твоего голоса, не имею возможности обнять тебя, то неизбежно становлюсь сентиментальной!.. Такое со мной уже случалось… есть ли у меня повод для тревог? О нет, прошу тебя, не думай!..
У нас – вернее, у твоей семьи – есть хорошие новости. В конце марта твоя даико чудом уговорила Левона Ашотовича принять её в больницу сестрой милосердия. Моя даико уверяла, что для этого нужно стать по меньшей мере ведьмой, и что Софико Константиновна, наверняка, прячет под подушкой метлу и чёрных кошек. Вот уже месяц она помогает в больнице вместе с моей сестрой, но если моя не занимается медициной в прямом смысле слова, то твоя неплохо к ней приноровилась. Левон Ашотович, из которого непросто вытащить похвалу, доволен ею. Он перестал ворчать, что на его шею повесили «очередную аристократку», и, если так пойдёт и дальше, наша княжна будет ухаживать за солдатами во фронтовых госпиталях!..
Она так похожа на тебя, Шалико… глядя на Софи, я вижу женскую копию тебя. Та же светлая голова, прыткий ум и жажда деятельности. Я всё чаще и чаще вижусь с ней, чем хоть немного утоляю свою тоску по тебе. Этими встречами я стала просто одержима!..
