Мелькали лица. Пролетали самолеты. Подъезжали и отъезжали автомобили. Одевались и раздевались женщины. Утро сменялось ночью. Зима сменялась осенью. Ныряльщики выпрыгивали из воды на свои вышки. Лысины зарастали волосами. Разглаживались морщины. Деревья уходили в землю. Дождь поднимался к облакам. Пожары исчезали в головке спички, и дома возрождались из пепла.
Больные ломали ноги так, что они становились прямыми и стройными. Вратари не могли поймать мячи, которые вылетали из их ворот и со страшной силой били по лбам нападающих.
Пьяные трезвели с каждой рюмкой. Коровы вдаивали в себя молоко, кефир, сметану, масло, творог, сыр, мороженое и пятились на луг, чтобы выплюнуть траву.
Из бесформенной груды металла появлялись автомобили и разъезжались в разные стороны.
Ребенок приносил из школы двойку и бил ремнем отца. Отец давал ему подзатыльник, и ребенок быстро уменьшался и с криком «а-а-а!» прыгал в мать. На свадьбе родственники и знакомые растаскивали в стороны целующихся новобрачных и расхватывали свои подарки.
Жареная дичь взлетала со стола и стреляла патронами прямо в дула ружей.
Старушки уступали в автобусе место мужчинам. Мужчины уступали девушек хулиганам. Хулиганы ловили милиционеров и, схватив их под руки, вели в отделение.
Наконец сошел последний слой.
Сын глянул в окно…
Но там ничего не было…
Графоман — это человек, который ЛЮБИТ СЛОВА. Причем — все слова, какие только есть на белом свете. Это слова: дом, стул, дерево, машина, атмосфера, бабушка, песок, оруженосец, левша, утро, день, полдень, ветерок, сорочка, ярмарка, саго, сага, Форсайты, офсайды, стрептоцид, стрептококк, дыня, Дуня, женственность, волосатость, сутулость, верблюд, вермут, бифштекс, шлафрок, форшмак, шпицрутен, Шпицберген, просто шпиц, ливер, твист, Твен, маркшейдер, шариат, энтерит, адсорбент, бутолом, вагитан, гиперсол, галипот, гелофит, гуммигут, гваякол, гуанин, габион и гинецей. А также — глобулин, граммофон и графоман.
Графоман думает, что мастерство писателя зависит только от ПЕРЕСТАНОВКИ СЛОВ. Но от перестановки слов мастерство писателя как раз не зависит. Больше того, зависит писателя мастерство не от слов перестановки.
Графоман любит не только слова, но и творчество слов, иными словами — СЛОВОТВОРЧЕСТВО. Главенствующая любимость его словесно-творческих упражненств — это создаваемость впечатляемости творимости нечтостно удивляемостного и необычностногося.
Вместе с тем графоман ПЛОХО ЗНАЕТ ТОГО ЯЗЫКА, на котором ему писать. И даже в одной фразы делает по два, а то и по трое ошибок.
Графоман любит МЕЛОДИЮ ФРАЗЫ. Мелодия фразы его ослепляет. Его оглушает мелодия фразы. Мелодия фразы его усыпляет, хватает и кружит, и кружит и кружит, и кружит и кружит, и кружит и вертит.
Графоман часто ОСТРИТ, но всегда не к месту. Такова се ля ви графомана. Бьет ключом — и все не по тому месту.
Графоману НЕ ХВАТАЕТ МЫСЛЕЙ. Он хочет сказать что-нибудь умное, новенькое, но мыслей у него, к сожалению, не хватает. Как бы ни тужился графоман, а не хватает у него мыслей сказать что-нибудь новенькое, умное. Но он пишет, хотя мыслей у него не хватает. Пишет и пишет, пишет и пишет. Поставит точку. Отдохнет. И опять пишет и пишет, пишет и пишет, пишет и пишет.
Вершина графомании, словоблудия, языканедержания, борзописательства и крючкотворства — это ОСОЗНАНИЕ собственных крючкотворства, борзописательства, языканедержания, словоблудия и графомании и даже ПИСАНИЕ о собственных графомании, словоблудии, языканедержании, борзописательстве и крючкотворстве, но НЕВОЗМОЖНОСТЬ ИСКОРЕНИТЬ эти крючкотворство, борзописательство, языканедержание, словоблудие и графоманию!
Я одинок и живу в однокомнатной квартире. Совершенно один. Квартирка маленькая, но места много, потому что тете нужен простор.
Женщина она крупная, а чтобы было еще просторней, врач посадил ее на бессолевую и безводную диету. И весь день она не ест соли и не запивает ее водой. И весь день ей не спится. И только перед сном она засыпает в свой рот соли.
Бабушка от хруста чужих зубов просыпается и кричит из чемодана, что ей мешают читать.
А вот свекру на полу не спится. Ему, видите ли, холодно на линолеуме. И теперь он спит под линолеумом. На голой плите. Правда, утром линолеум приходится снова наклеивать на пол, а вечером снова отлеплять. И пока свекор с шурином укладываются, мы с братом держим на руках шкаф. Осторожно, чтобы не разбудить бабушку.
В сервант ведь ее не положишь: дядя изнутри зажал стекло и не дает открывать.
Зато у тещи самый глубокий сон: она спит в ванне. И просыпается только тогда, когда хочет глотнуть воздуху.
Что касается моей жены, то она почему-то любит спать на всем чистом. И перед сном всегда трясет свой половичок. Трясет она его обычно на кухне и до тех пор, пока полностью не вытряхнет из него бабушку.
