Тут у читателей может возникнуть некоторое недоумение: во-первых, что такое специализированная амбулатория душевного здоровья, а во-вторых, по какому поводу там веселье? Ответим сначала на второй вопрос. Веселье было по поводу дня рождения бессменного руководителя амбулатории знаменитого психиатра Василия Аркадьевича Перемычкина, давнего друга семьи Ложкиных. Стол был уставлен безалкогольными напитками, а время, разумеется, было уже нерабочее. Все пациенты, поступившие в этот день, были уже вылечены. Сам виновник торжества кружился в каком-то искрометном танце, который он привез из очередной зарубежной командировки. Согласно правилам этого танца, кавалеры должны были подкидывать ноги до уровня плеч. Надо сказать, что никому, кроме Василия Аркадьевича, это не удавалось.
Именно в этот момент Вера Андреевна Ложкина и ее сын Борис Кондратьевич вошли в амбулаторию. Перемычкин их заметил и приветливо замахал рукой:
— Вера Андреевна! Боря! Скорее в круг! Присоединяйтесь!
— Мы по делу, — ответила Вера Андреевна. — Я вам звонила, по какому.
— А, вспомнил, вспомнил. — Лицо Перемычкина приняло серьезное выражение, и, извинившись перед танцующими, он подошел к Ложкиным. — Даже в день рождения дело — главное.
— Ой, я забыла, что у вас день рождения, — смутилась мать.
— Да-с. Восемьдесят два стукнуло.
— И не думаете на покой?
— Вера Андреевна, — сказал Перемычкин, — давайте условимся: если вы еще раз зададите мне этот вопрос, мы поссоримся. На покой? А мое детище — единственная в мире специализированная амбулатория? Я лечу больных за полчаса. Полчаса теплого задушевного разговора — и больной исцелился. Только одного из десяти приходится класть в стационар… Амбулатория без меня остановится! Прекратится! Сгинет, черт побери! А я как без амбулатории? Я, знаете, могу себя нормально чувствовать только тогда, когда мне нужно ежедневно приходить на работу! Я должен ходить на совещания! Я обязан отчитываться перед райздравом! И так далее. Мне восемьдесят два, а я обязан, должен, понимаете? И именно это придает мне силы. Да у нас на будущую пятилетку такое запланировано! Новый корпус будем строить. Как же все это без меня? Кое-кто скажет: восемьдесят два стукнуло, так чему же тут радоваться?! А я радуюсь! Это же прекрасный возраст! Мне и восемьдесят три будет, и восемьдесят четыре (кстати — приглашаю). Мне восемьдесят два, а я хожу на дискотеки. Был, кстати, на одной недавно. Название «Бодрость», диск-жокей Чашин. Думал, хоть потанцую, а оказалось… Такая скучища. Чуть анализы не заставили сдавать! Мне восемьдесят два, а я хожу на все выставки. Если, конечно, время остается. Мне восемьдесят два, а я… Но об этом спросите у моей жены! — Оборвав монолог, он коротко хохотнул, неуловимым медицинским движением щекотнул Веру Андреевну так, что та ойкнула, а потом взял Ложкина под руку. Они медленно прошлись по коридору, зашли в какую-то дверь и вышли из другой так же под руку. При этом костюм психиатра не претерпел никаких изменений, а Ложкин оказался переодетым в больничную пижаму.
— Дело, и впрямь, зашло далеко, — шепнул матери Перемычкин. — Амбулаторные методы тут не помогут. Придется поместить его в стационар.
— До свидания, мама, — сказал обмякший Ложкин. — Если позвонит Нонна…
— Не волнуйтесь, Боря, — посоветовал психиатр и опять повел Ложкина по коридору — к двери с надписью «Стационар».
Через полтора месяца, довольно улыбаясь, Перемычкин вывел Бориса из стационара (оба были в костюмах) и подвел к ожидавшей в приемной матери.
— Никакой Нонны нет и не было, — четко отвечал Ложкин на все вопросы.
Прославленный врач Василий Аркадьевич Перемычкин, как всегда, сделал свое дело безупречно.
А еще через месяц состоялась свадьба Ложкина и Зои, с которой мать познакомила его по рекомендации профессора Перемычкина. За столом сидели Авенир Семенович, три брата-профессора, Кондратий Корнеевич Ложкин, специально приехавший на свадьбу за четыре троллейбусных остановки.
Сосед сверху — поэт Игорь Никитич Варягов — прочитал специально написанную оду в честь молодоженов (потом она была напечатана в двух его сборниках). Зоя была счастлива, Вера Андреевна была счастлива, все были счастливы. Был ли счастлив Ложкин? Какое это имеет значение, если вокруг столько счастья?
Письмо из села Петушки-на-Палочках в деревеньку Чистые Труды сначала летит самолетом, потом едет поездом и только после этого попадает в двуколку почтальона, по совместительству возчика, деда Евгения.
«Петушковой опять от родителей», — отмечает про себя дед и бережно кладет письмо поверх газет и журналов.
Кобыла запряжена, можно бы и ехать, но дед Евгений не торопится. Он — артист и поэтому ждет, пока соберется публика. Мальчишки, охочие до развлечений, уже давно здесь, сейчас подойдут и зрители постарше. Бывают среди них и приезжие. И тогда дед старается вовсю.
Искусству пантомимы, конечно, никогда дед Евгений не учился, но исполняет свои сценки ничуть не хуже профессиональных артистов, которых видел в деле на экране телевизора.
