Голос у нее был мужской. Не хриплый, не грубый, а именно мужской. Была эта Нонна высокая, румяная, с могучими плечами, сильными бедрами и мощным бюстом.
— Нонна Саврасова-Кустодиева, — сказала она. — Девятнадцать сорок семь.
— Это что? — не понял Ложкин.
— Это мой результат. — Она слегка пробежалась по комнате, отчего заскрипели половицы и зазвенела посуда в серванте, схватила с тумбочки будильник и, прижав его к богатырской шее, приняла позу толкательницы ядра. — Кандидат в мастера, четвертое место на профсоюзах (имелось в виду первенство профсоюзов. —
— Что — я? — не понял Ложкин.
— Бориска у нас тоже спортсмен. — Мать появилась из-за двери. — Шашист. Сейчас готовится к соревнованиям…
— Шашист? Ну ты, свекровка, и сказанула! — Ока обернулась к матери и захохотала. — Что за занятие для мужика! Вот ядро — дело другое. А то — шашки! Эх, интеллигентишка! А это че? — она подошла к книжному шкафу. — Ты, Борька, че, это все читаешь? Господи, разве это для мужика занятие? Гол-стру-орси. Сомерсхерт Моём… И не слышала никогда… Ну, я пошла, мне на тренировку пора. Я, пожалуй, еще как-нибудь зайду. Вообще ты, Борька, вроде ничего мужик. Что-то в тебе есть. Извиняйте, ежели что не так. Я баба прямая, люблю все сразу высказывать… — Она подхватила мощной пятерней примерно полтора огурца и удалилась.
— Бориска, извини, — пробормотала мать. — Я хотела как лучше… Ты хотел увидеть какую-нибудь Нонну…
— Не какую-нибудь, а ту самую, — ответил Ложкин. — Ту самую. Единственную.
Зазвонил телефон. Ложкин бросился к нему и снял трубку.
— Да, Нонна, это я, — сказал он. — Да, нам необходимо встретиться. Завтра в семь в кафе? Договорились. До свида…
Тут мать выхватила трубку.
— Что-то ваш сын не то говорит, — услышала она голос замначальника ЖЭКа. — Пытается мне зубы заговорить. А я все равно требую: плату за квартплату надо уплатить. Своевременно и в срок.
— Так мы это всегда и делаем, — примирительно сказала мать.
— Ну-ну, — смягчился замнач. — И в этот раз не забудьте.
— Петушкова пришла! — обрадовалась Нонне старушка-библиотекарша. — А я вам тут кое-что приготовила.
Она пошарила где-то внизу и выложила перед девушкой несколько книжек в новеньких глянцевых переплетах.
— Вот. Вадим Игнатьев. — «Катафалк», Семен Козинак. — «Каждый день — выходной!» — романы. Игорь Варягов. «Шарф земной» — стихи. Андрей Мурай. Поглядите на фотографию — приятный какой старичок. «Литературные пародии» — первая книжка.
— Спасибо, Пуля Пулитцеровна, — поблагодарила старушку Нонна. — Это как-нибудь в другой раз… Нет ли у вас трудов профессора А. А. Перемычкина?
— Как же нет! — заулыбалась добрая библиотекарша. — Только выбирай. Вон — целая полка. «Ужин для чемпионов», «Товарищ бутерброд», «Честно о чесноке», «Отваривание яиц в домашних условиях и на производстве»…
— Можно я возьму все? — попросила Нонна. — Понимаете, мне очень нужно.
— Ладно, — согласилась работница культуры, — я запишу, но как же вы все это донесете?
— А я сегодня не одна, — Нонна показала в сторону стеклянной двери. — Вон, в вестибюле, видите, у зеркала блондин сидит. Он меня ждет.
Старушка надела очки и внимательно оглядела вестибюль.
Он был пуст…
Нет, Нонна вовсе не разыгрывала добрую старушку. Борис Ложкин, человек, придуманный Нонной и вместе с тем существующий реально и даже живущий теперь в одном с ней городе, стал девушке настолько б л и з к и м, что все чаще ей начинало казаться, будто он и впрямь рядом с ней (и с Ложкиным, мы знаем, творилось то же самое).
«Надо же, сколько этот Перемычкин написал!» — удивлялась Нонна, с трудом подтаскивая огромную связку книг к трамвайной остановке. — И все придется теперь внимательно прочесть, раз это так важно для Бориной мамы.
Трамвай подкатил почему-то совсем пустой. Нонна вошла и удобно устроилась у окна. За стеклом замелькали дома, машины, фигуры пешеходов. На улице зажигались фонари, и водитель тоже включил освещение в вагоне.
— Нет-нет, тут занято, — предупредила Нонна какого-то парня, вознамерившегося сесть рядом с ней (место Бориса, который замешкался у билетной кассы!).
— Нельзя же быть таким впечатлительным! — сказала Нонна Ложкину. — Ты что — действительно вообразил, будто мы с мамой вчера на кухне поссорились, да еще кричали друг на друга, топали ногами, а потом вцепились друг другу в волосы?! Да как ты мог такое придумать, Боря! Просто мама очень вежливо извинилась передо мной и попросила еще чуточку подогреть тебе молоко и слегка добавить масла на булку. А потом она извинилась еще раз и переменила приготовленное мною блюдце на другое. Вот и все. И никто меня не выгонял, что ты? Просто мне было пора — я и так почти все время у тебя, могут и выписать из общежития…
— Так вы не ссорились! — обрадовался Ложкин. — А я-то и в самом деле…
