— С кем это вы здесь разговариваете, Боря? — спросил Ложкина директор магазина, появляясь в кладовой. — Вы ведь, кажется, пошли за особопрочным аквариумом для рыбок пираний. Покупатель ждет, нервничает, а вас все нет и нет.
— Не смейте перебивать меня, когда я разговариваю! — неожиданно крикнул на начальника Ложкин. — И никакой я вам не Боря. Извольте называть меня по имени-отчеству!
Он сильно топнул ногой, споткнулся и чуть было не упал вместе с аквариумом. Испуганный директор подхватил посудину и тут же исчез.
— Эй, девушка, — водитель трамвая осторожно дотронулся до плеча Нонны, — кольцо, приехали!
— Извините, — отозвалась Нонна, — мы немножко заговорились и пропустили свою остановку. Если можно, сейчас возьмем новые билеты и поедем обратно.
Скважина расхаживала по общежитию и всем сообщала:
— А Петушкова, чернявенькая такая из тридцать третьей, знаете, — тю, тю! — Старуха подкручивала у виска подагрическим пальцем. — Сама с собой разговаривает.
Женщины досадливо морщились и обходили сплетницу стороной. Тем не менее весть скоро распространилась по всем этажам.
— Врет Скважина! — дружно не соглашались девушки, жившие с Нонной в одной комнате. — Нонка иногда вслух думает — привычка такая. Читает она много, выписывает — вроде как в кулинарный готовится.
Когда же слухи улеглись, девушки решили поговорить с Нонной без обиняков. Та, как и обычно, сидела, обложившись книгами, и вполголоса читала, стараясь лучше усвоить содержание.
«Возьмите кастрюльку в правую руку, а яйцо — в левую…» — наставлял непосвященных знаменитый профессор А. А. Перемычкин…
— Нонна! — не выдержала старшая из девушек, дородная и влюбчивая тридцатилетняя кладовщица Тамара. — Вот у меня, например, есть Василий, так его все видели, и ты тоже. И Егора моего многие знают. От Петра я тебе письма показывала. Андрей меня часто с работы провожает, да и Степан что-то последнее время зачастил в гости с братьями. А у Маринки, — она кивнула в сторону второй девушки, худенькой работницы карамельного цеха, — Павлик, например. Так его никому и показывать не надо. Есть он, да и как ему не быть, ежели Маринка чуть не каждый вечер от него с синяками возвращается!
Она маленько перевела дух.
— Ты уж извини нас — люди на тебя обращать внимание стали. Как ты с пустым местом разговариваешь и Борисом его называешь. Нету никакого Бориса — выдумала ты его. А веришь в свою выдумку все больше и больше… Смотри, не доведет тебя она до добра…
Улыбнулась Нонна, книжки свои захлопнула, с места вскочила и обеих девчат расцеловала.
— Спасибо вам, милые, за заботу. А сейчас давайте-ка лучше обдумаем наше рацпредложение: как же организовать на фабрике участок по выпуску сахарных петушков?
Профсоюзное собрание, как ему и полагалось, затягивалось. Уставшие за день работницы давно уже перестали перебрасываться шуточками и сидели в некрасивых позах, обмякнув и откинувшись на спинки стульев. Отстояв положенное, уходили с трибуны прочитавшие свои бумажки докладчики. На смену им поднимались новые.
Поднялся, когда пришла очередь, и Арнольд Арнольдович Дзибель.
— Конфетный цех, неуклонно наращивая выпуск продукции, — заговорил он, — полностью обеспечил спрос населения на батончик соевый. С учетом имеющихся запасов на каждого жителя нашего города приходится сейчас по шесть и две десятых килограмма батончиков в день. Это свидетельствует о высоком…
Дзибеля сейчас никто не слушает, но смотрят на него все. И все видят сейчас то, что раньше подглядела лишь пронырливая уборщица Скважина. Видят, что не сводит своих васильковых глаз начальник цеха с молоденькой конфетчицы Петушковой и обращается он сейчас только к ней одной, а голос начальника подрагивает, — знать, не то хочет сказать он ей, ой, не то! Совсем потерял начальник цеха осторожность!
И действительно, назавтра они встретились в кафе.
Народу в кафе было немного, и Ложкин занял удобный столик в углу зала. Нонна появилась через несколько минут, благоухающая, свежая, села рядом и погладила его по руке.
— Уже столько тебя знаю, — улыбнулась она, — а сейчас вдруг ощущение, что мы видимся впервые.
— И у меня то же самое, — коснувшись ее руки губами, признался Борис Кондратьевич.
— Не занято? — подсел к ним какой-то тип с рыжеватыми усиками.
— Занято! — Ложкин стукнул по столу кулаком.
— Ах, занято? — прищурился усатик. — Выйдем поговорим?
— Выйдем! — решительно отозвался Ложкин, хотя достаточно хорошо представлял себе, каким будет разговор.
— Боря! — Нонна схватила его за руку. — Мы уже расстаемся?!
— Прошу прощения, Нонна, — сказал Ложкин. — Это займет буквально пять минут.
Потом Ложкин мыл под краном слегка распухший нос (а распух он у него впервые в жизни), вспоминал усы незнакомца, вдруг сделавшиеся из рыжеватых красными, и его испуганный голос, повторявший:
— Ну, не будем больше, дорогой. Ты мне все объяснил — я все понял.
И только Нонна ничего не замечает. Она сидит, полузакрыв глаза, и губы ее чуть шевелятся.
