— Слышь, земляк, что-то у тебя лицо знакомое… Ты, случайно, на втором механическом слесарем не работал?
— Кем?! — с ужасом вскрикивает продавец и вытирает выступивший на лбу холодный пот.
Очередь недовольна задержкой, на паренька кричат, грозятся сдать его в вытрезвитель, он окончательно тушуется, густо краснеет и, забыв про замечательный плакат с постановлением, про все наши разговоры, по-быстрому расплачивается и отваливает. А продавец уже приглашает на лобное место меня. «Слушай, интеллигент, — спрашиваю я себя, делая этот последний шаг, — если ты боишься этого сытого сопляка, этих дурацких криков за спиной, так чего же ты тогда не боишься? Что же есть в тебе, кроме этого гадкого страха и постоянной готовности быть униженным? Ты же не веришь даже в свое крохотное, черным по белому написанное право на этот несчастный вырез…» Между тем я уже кладу своего зеленого выродка на весы и в это время вижу, как из-за угла появляется тот самый дорогой родимый милиционер и быстро шагает в нашу сторону.
— Так, — говорю я, вновь ощущая решимость и смелость, — сделайте-ка мне вырез.
— На каком месте?! — спрашивает продавец.
И тут от всех этих чувств, перемен и переживаний со мной опять происходит какое-то помутнение. Я выхватываю у карателя нож и яростно оперирую свой арбуз. Конечно, он оказывается белым, я кидаюсь к загону, хватаю второй, режу, он еще белее, бегу за третьим, уже дергаюсь за четвертым… и в этот момент отчетливо вижу, что милиционер-то идет совсем не тот… Тот был повыше, и глаза у него были голубые, а у этого, наоборот, карие. И проходит он мимо нашего объекта без остановки, даже не задерживаясь. Тогда я начинаю убегать в сторону своего дома, но продавец говорит: «Минуточку», — и я трагически понимаю, что он говорит это мне.
Он взвешивает мои арбузы, я даю ему последнюю оставшуюся до получки десятку, говорю: «Спасибо, сдачу не надо…» — и опять начинаю убегать в сторону дома. Но он говорит: «Минуточку», — выходит из-за прилавка, под аплодисменты многочисленных зрителей и прохожих грузит на меня четыре мокрых холодных арбуза, разворачивает меня вместе с этой пирамидой в нужную сторону, говорит на прощание: «Чтоб ты уписался!» — и возвращается на свое рабочее место. Тогда я вспоминаю про свое суверенное право сказать ему все, что я о нем думаю. Я разворачиваюсь, вытягиваю голову так, чтобы ее было видно из-за верхнего арбуза, и начинаю говорить слова, которые я в жизни так часто слышал, читал на стенах и заборах, но почему-то сам еще никогда не произносил. И вот я кричу эти облегчительные слова и вдруг вижу того, нашего голубоглазого милиционера… Он только что вернулся с другой стороны, стоит рядом и с нетерпением ждет окончания моей пламенной речи. Я замолкаю, разворачиваюсь и начинаю идти в сторону дома…
— Минуточку, — слышу я за спиной уже другой голос и снова трагически понимаю, кому он принадлежит.
Милиционер начинает вести меня в отделение, но тут заступаются добрые люди, которых в очереди оказывается так много. Они говорят обо мне всякие хорошие защитные слова: мол, товарищ сержант, отпустите его, он по всем признакам тяжело психический, он ведь даже материться по-человечески не умеет, ударение не там ставит; он, мол, товарищ сержант, видно, и без того полжизни в тюрьме провел, если так на обыкновенные арбузы набрасывается… Милиционер внимательно на меня глядит, решает, что люди правы, поправляет на мне верхний арбуз, стряхивает с меня белые семечки, разворачивает и отпускает.
И вот, весь в соку, как канатоходец, исполняющий смертельный трюк с арбузами, я иду домой, почти счастливый, что все так удачно кончилось!
Покажите мне родителей, которые не желали бы счастья своему ребенку?
Моей маме восемьдесят лет. Она плохо видит и мало слышит. К тому же в последнее время она часто просит, чтобы я сыграл для нее скрипичный концерт Вивальди. Сделать мне это трудно. Даже для родной мамы. Дело в том, что по образованию я инженер-электрик. Видимо, мама меня с кем-то уже путает. Скорее всего она путает меня с тем шестилетним мальчиком в коротких бархатных штанишках, в котором не чаяла души, которому яростно желала счастья — какого-то особенного, вдохновенного и непременно полного счастья, похожего на счастье симфонического оркестра, уезжающего на гастроли в Париж.
Нашему сыну Сашке исполнилось пять лет, и мы впервые задумались о его судьбе. В то время как он ампутировал последнюю ногу своему некогда четвероногому плюшевому другу, мы думали о его будущем. Конечно, нам хотелось бы, чтобы Сашка вырос порядочным человеком, чтобы в его жизни побольше зависело от него самого, а не от объективных причин.
— Как хочется, чтобы хоть Сашка!.. Хочется чего-то необыкновенного, настоящего, — мечтательно говорила жена.
— Для необыкновенного и настоящего, если такое бывает, нужен талант, — говорил я. — Если бы у сына был талант, каким-то образом он бы уже проявился. Надо смотреть на вещи реально. У меня такое предчувствие, что Сашка тоже будет инженером.
