— Главным инженером? Это не так уж плохо, — подключалась моя глуховатая мама.
— Смотреть на вещи реально — это удел середняков! — громко говорила жена. Я знал, кого именно из середняков она имеет в виду.
— Но я живу честно! — Это был мой вечный и, пожалуй, последний аргумент, которым с годами я пользовался все чаще.
— Если отсиживаешь от звонка до звонка, делаешь неизвестно что, помалкиваешь и получаешь сто пятьдесят, — это еще вовсе не значит, что живешь, а тем более, что живешь честно! — ставила точку жена.
Наступала пауза. Я думал о том, что женат все-таки не на глупой женщине, но все не мог понять, удача это или нет.
Сашка тем временем ковырял в носу и с какой-то странной улыбкой поглядывал на нас. По-моему, он разумный парень. И тут нет ничего удивительного. Мы рождаем не так много детей, и потому ребенок-дурак — все-таки непозволительная роскошь.
Сашку стали водить на английский. Я не возражал, хотя, конечно, не видел в этом особого смысла. Я изучал английский двенадцать лет — два года до школы, пять лет в школе и пять в институте. Боюсь, что ни один англичанин не изучал английский так долго. И вот прошлым летом, когда в поисках «Боржоми» для мамы я метался по Невскому, ко мне подошли какие-то иностранцы и стали что-то говорить. Минут через пять я понял, что это — английский. Минут через десять я, наконец, услышал и знакомое слово: «Водка».
— Прямо и направо! — чтобы не мучить себя и англичан, как-то очень интернационально сказал я и показал на всякий случай рукой.
— Сенкью, сенкью, — сказали они.
— И вам тоже сенкью, — ответил я. Даже не знаю, за что я их поблагодарил.
Сашка ходил на английский, ко усердия не проявлял.
Примерно в течение полугода у нас в доме дебатировался вопрос о том, надо ли Сашку учить музыке. Было ясно, что музыкального слуха у него нет. Пел он мало и всегда на одни и те же слова: «Вы слыхали, как поют дрозды?..» Эти пресловутые «Дрозды» являлись из Сашкиных уст в самых неожиданных мелодических вариантах. Они смахивали то на арию Варяжского гостя, то на «Танец с саблями». Иногда к нему присоединялась моя мама, и тогда это становилось похоже на хор из «Аскольдовой могилы». Однако жена не сдавалась. Казалось, она верила, что есть такой инструмент, играя на котором можно быть счастливым и без слуха.
Сашку спас кружок бальных танцев, открывшийся при жилконторе. Мы записали его в кружок, хотя и эта затея выглядела довольно нелепой. Ну так ли часто придется ему танцевать мазурку? Так ли много ждет его впереди венгерских бальных? И уж совсем невероятным казался мне вальс-финал, который они разучивали полгода. Я все пытался припомнить какой-нибудь свой бал, свою мазурку, но вспоминался почему-то последний предпраздничный сабантуй на нашем предприятии. Когда еще можно было потанцевать, никому не приходило это в голову, а когда, наконец, нестерпимо захотелось танцевать, никто уже не мог. На вальс-финал отважился лишь председатель месткома — он танцевал его один и вприсядку, из которой в полный рост так и не встал.
Освоив падеспань, сын заболел свинкой, потом куда-то исчез их преподаватель, и некоторое время его функции выполнял техник-смотритель жилконторы. Потом наступило лето, а осенью Сашка идти на танцы отказался.
— Не хочу, — коротко сказал он. — Танцуйте сами.
Сашка пошел в школу.
— Учится он прилично, человек он любознательный, но этого мало, — говорила моя беспокойная жена, — нужно его направлять. Нужно, чтобы Сашка заинтересовался чем-то существенным. Ему ведь еще жить и жить.
Возражать было глупо. По вечерам я читал сыну книжки, по воскресеньям мы ездили с ним в музеи. Раскрыв рот, он глядел на почтенные скелеты и чучела Зоологического, на цветастых аборигенов Этнографического, на заспиртованных тихих монстров Кунсткамеры, на паровозы Железнодорожного, на гаубицы Артиллерийского… Мы выходили на улицу, но удивленный Сашкин рот не закрывался. Каким-то пристальным, незнакомым мне взглядом смотрел Сашка на мир. Мне это нравилось. Почему-то все чаще и чаще я думал, что сын наш не пропадет.
Будучи в третьем классе, Сашка выбрал. Он объявил об этом негромко, но твердо, по-взрослому, — так, наверное, объявляет родителям о желании жениться молодой человек из приличной семьи, счастливая невеста которого с трехмесячным ребенком на руках стоит рядом. Жена попыталась всунуть ему под мышку градусник, но Сашка сказал: «Да я здоров, мама» — и аккуратно положил градусник в сервант. Я успокаивал жену, которая за неделю похудела так, как не удавалось ей за годы сидения на самых мучительных диетах. Мы взывали к Сашкиному милосердию. Сильно путаясь, я рассказывал ему о ценностях преходящих и непреходящих, а жена все ссылалась на культурные традиции нашей семьи, о которых, честно говоря, я тоже узнавал впервые. Сын кивал, целовал маму в похудевшую щеку и время от времени говорил ее же словами: «Мне ведь еще жить и жить, мамуля…» Отменять свое решение он не собирался.
