— Be damned, пан советник! Остерегитесь — на нас смотрят, и если вы сделаете то, что задумали, если уедете сейчас с мисс Тинда, — завтра, быть может, ваши акции упадут ниже паритета. В Америке так наверняка бы и случилось. Но и в Праге завтра же на бирже узнают, что мистер Моур и мистер Уллик разошлись из-за того, что Моур не захотел подписаться... Сто акций по пятисот — неплохие деньги, very well your honour![124] В вашем сейфе их лежит вдвое больше, и это составляет вашу личную долю, как владельца «Папирки»...
— Черт возьми, откуда вы это знаете?!
— Dear sir[125], — утешающим тоном возразил Моур. — Потому-то вы здесь такие плохие дельцы, что вам не хватает хладнокровия. Знаю я или нет — если б я и не знал, то вы сейчас мне сами это подтвердили. Итак, у вас на сто тысяч акций «Турбины», олл райт. Если б я хотел жениться из-за денег и просил бы руки мисс Уллик, и вы давали бы их ей в приданое — о, знаю, до этого еще a long talk[126], — но если б вы предложили мне сто акций «Турбины», в приданое, то, god damn[127], парочки из нас не вышло бы — если б я хотел жениться ради денег.
Пан советник издал какой-то ржущий звук, но такой тихий, что его услышал один Моур.
— Но такой уж я cockney[128], — продолжал он, — что женюсь не на деньгах, а потому и куплю у вас сотню акций по тому курсу, по какому они будут цениться в день моей свадьбы с мисс Уллик, но об этом никто не будет знать, потому что вы переведете их на имя дочери как ее приданое...
— Мистер Моур! — совсем убитый, произнес Уллик. — Вы покупаете мою дочь!
Тот смерил будущего тестя презрительно-насмешливым взглядом, на какой только был способен.
— Я покупаю ваши акции, — возразил он, — а вы их продаете и зарабатываете на них сто процентов, и на другой день после свадьбы я приду в такое хорошее настроение, что даже перепишу на собственный счет еще сотню акций, и вы заработаете еще двадцать процентов, hundred blue devils[129]. И все остальные держатели акций вместе с вами и с «Турбиной» окажутся на солидном фундаменте, когда я войду в правление. И это будет salvation[130] для «Турбины» и для ее президента, а так как я этого не сделаю, если останусь холостяком, то вы больше всего заинтересованы в том, чтобы я женился. Она-то не хочет, наша lovely Tynda[131], а чтобы она захотела, надо захотеть пану императорскому советнику; но он не хочет, чтобы я сейчас или завтра подписался на сотню Turbinashares. Мисс Тинде предпочтительнее быть оперной star[132], чем миссис Моур, и я честно стараюсь помочь ей достичь цели, но при этом у меня свой second thought[133]. Сегодня одна оперная старуха собиралась мне глаза выцарапать, а я готов был ее расцеловать. В театре мисс Уллик петь не будет — разве только один, но последний раз! Это я могу предсказать. Итак, сотня акций в день свадьбы и сотня — на другой день, top[134], мистер Уллик!
Все это Моур цедил сквозь плотно сомкнутую ограду зубов, улыбаясь одними губами и приветливо подергивая головой; пан советник ничего на это не ответил. Только когда Моур отошел от него, самым дружеским и энергичным образом пожав ему руку, Уллик нашел ответ, который и произнес мысленно, обращаясь к самому себе:
«Н-да, мы тут в Праге — тряпичники против вас!»
И, конечно, не уехал.
— ...А в том, что я так волновалась во время прослушивания в театре, виноваты только вы, пан Важка! — говорила тем временем барышня Тинда самым сердечным и сладостным тоном, обращаясь к бывшему своему репетитору; она воспользовалась тем, что пани Майнау вместе с доктором Принцем погрузилась в воспоминания и не следила за ученицей.
— Мне и так пришлось собрать все силы, чтоб выплыть, — продолжала Тинда, — а вы еще чуть не утопили меня, в жизни бы не подумала, что вы, такой музыкант, и вдруг споткнетесь на ровном месте, да еще в аккомпанементе... Виртуоз, пианист Консерватории! И, пожалуйста, не сглазьте меня, вы так на меня уставились, что у вас глаза к переносице сбежались!
Последовал такой знакомый Рудольфу короткий смешок, нежный, как цимбальный звук ампирных часов, отбивающих четверть. Тинда глянула через плечо и, заметив, что Моур занят разговором с отцом, снова повернулась к Важке, к этому уродцу с измученным лицом. А поверх его плеча хлестнула взглядом другого рыжеволосого красавца... От Важки, у которого судорогой стянуло губы и сдавило горло, едва она обратилась к нему, не ускользнул этот взгляд. Ему не надо было оборачиваться — он и так знал, кому он адресован, но Тинда понятия об этом не имела. Понял Важка и то, что сказали глаза Тинды счастливцу за его спиной. «Будь умницей!» — как бы вскричал гневно смеющийся, мгновенный взблеск ее глаз, выдавая давние короткие отношения.
