Кашпар Лен-мститель полностью

— Послушайте, вы онемели? А ведь это мне не следовало бы разговаривать с вами, нехороший вы человек, Важка! Удрали как преступник и чуть ли не полгода не даете о себе знать! И ваше «Трио» издали без посвящения, негодный! Как вы вообще попали в Национальный, скажите на милость? Да я скорей смерти бы ожидала, чем увидеть вас за роялем при моей пробе... Ну же, вымолвите хоть слово, да не смотрите на меня так трагически!

— Я теперь репетирую с солистами оперы, — трепеща, просипел Важка.

— Господи, пан Важка, возьмите себя в руки! — шепнула ему Тинда. — Иначе мне придется откланяться!

— А что «Трио» вышло без посвящения, так это потому, что его третью часть не одобрили и даже не выслушали, — уже более твердым голосом заговорил молодой композитор. — И сегодня утром в театре... Я так растерялся, увидев вас столь неожиданно, я ведь понятия не имел, кто явится на прослушивание... Никто мне не сказал. По-моему, когда вы вошли в репетиционный зал, я лишился и той крохи рассудка, какую спас тем, что тогда... когда мне выпала честь проиграть вам свое «Трио»... больше к вам не показывался, барышня!

Важка даже попытался придать шутливый оттенок своим словам, но под конец голос его сорвался.

— Ах, вы... какой же вы ребенок, Важка! — с чарующей нежностью прошептала Тинда. В этом шепоте едва заметным намеком прозвучало ее контральто. — Что это вам в голову пришло, уж не хотите ли вы сказать, что я лишила вас рассудка!

— Барышня! — с горечью парировал тот. — С того мгновения, как мне было даровано то незабываемое и все же столь несчастливое счастье...

— Несчастливое счастье! Гм, это вы о чем? Ага, поняла! Так вот как вы это восприняли! Да ведь это было не более, чем, так сказать, наградой; быть может я поступила опрометчиво, но я подразумевала некое... некую... я бы сказала, что-то вроде инициации, хотя нет, вы можете неправильно понять... Сознаюсь, я была захвачена, музыка всегда действует на меня сильно, особенно если это кантилена, и счастье это досталось вам как артисту от артистки, как тому, кто подарил мне эту радость, выше которой не знаю; только как артистка артисту, не более, пан Важка! В ту минуту я пожалуй, забыла об одном — о вашей молодости...

Все это Тинда произносила с самой чарующей улыбкой; втыкать раскаленные иглы в сердца тех, кто ею бредил, было ей приятнее всяких воздействий музыки. И голос ее звучал самым глубоким, хотя и тихим флейтовым звуком.

— Я, конечно, сразу почувствовала, что вы приняли мои поцелуи совершенно в ином смысле, и я бы вывела вас из заблуждения, когда бы вы пришли на другой день или вообще как-нибудь заглянули бы к нам. Я бы вам сказала, что могла бы любить вас — и люблю — как композитора, но как возлюбленный вы — не мой идеал...

И, окинув Важку внимательным взглядом, она добавила:

— Нет, ни в коем случае!.. Хотя у меня известная faible[135] к рыжим... В этом могу признаться... Но у вас это уж слишком преувеличено...

До сих пор Рудольф без протеста пил эту чашу с беленой, подслащенной медом, но теперь заикнулся возразить:

— Я знаю, каким должен быть рыжий, чтобы отвечать вашей... вашей faible и сделаться вашим возлюбленным.

— И каким же?

— Да вот он стоит позади меня и не спускает с вас глаз! А вы — вы тоже только на него и смотрите!

— Что вы можете знать о моей слабости к этому человеку, и вообще, откуда вы его знаете? — с некоторым испугом насторожилась Тинда.

— Я видел вас с ним в карлинском сквере в день моего несчастливого счастья...