— Я хочу поговорить о Дитмаре. У него синяки. У единственного из всего отделения. Синяки от насилия. — Профессор отхлебнул чая. Было заметно, как ему некомфортно держать чашку дрожащими пальцами. А уж про ревматизм и говорить не стоит, он скрючивал ему пальцы ужасным образом и заставлял подниматься на грузовом лифте, а не по лестнице. Поэтому Вильям и не боялся разговаривать с ним об этом, профессор не смог бы ни задушить мистера Бейкера, ни так калечить Дитмара физически. — Нет никаких признаков селфхарма. Он, наоборот, очень аккуратный. И ходит он твёрдо достаточно, чтобы не падать.
— Вы считаете, что Дитмара кто-то бьёт из персонала?
— Я уверен в этом. И я хочу, чтобы у него взяли анализ крови общий и на токсины. Он жалуется на самочувствие, но травмы поверхностные, чтобы у него болело внутри. Я думаю, что… Это может быть яд.
— Час от часу не легче… Я и сам подозреваю, что в отделении кто-то намеренно ухудшает состояние пациентов. Но я не могу дать никаких нормальных объяснений. Я уже брал анализы кучу раз и каждый раз непонятно что, воспаление, а чего — не понятно, — мистер Форинджер прикусил губу и нахмурился. — Дитмар очень нервный, он изначально был слишком впечатлительным, шарахался от зеркал. И, как вы видели, он очень сильный, чтобы вырываться у санитаров. Но даже после того, как его скручивают, у него остаются синяки. Я заметил синяки на шее уже давно. Но никакого объяснения им нет. Я думаю на селфхарм, но, как вы сами видите, и этому подтверждений нет. У него нет столько сил, чтобы оставлять такие повреждения, он физически не может так сжать руку.
— Но откуда-то же синяки появляются.
— Один из врачей до вас говорил, что они появляются после ночи, как будто его кто-то ночью таскает. Это всё ещё что… — профессор поджал губы и отвернулся в стену. — Однажды утром он вышел из палаты с таким синяком на пол-лица, что я побоялся, что на меня в суд подадут, что не уследил. Я тогда думал, что Дитмар в кошмаре с кровати упал, но… Потом уже я понял, что кто-то отвесил ему пощёчину. Я тогда сам взялся дежурить по ночам. Но знаете… Ничего. Вообще ничего, как будто надо мной смеются. Только другой врач в смене — и пожалуйста, опять синяки.
— То есть, вы думаете, что убийца тот же, что наносит увечья?
— Я в этом уверен. Потому что это единственное логичное объяснение. Кто-то знает тайный ход, по которому попадают в отделение, и ходит так, что его никто не замечает. Мы проверяли все вентиляционные шахты, все старые трубы, человек бы туда не пролез. И этот кто-то знает меня, или даже со мной знаком, потому что при мне никогда такого не случается. Потому что я все углы носом обнюхаю, если надо. Потому что от этого зависит моя репутация и репутация этого исследования.
— Но самоубийство ударило бы по вам не так сильно, как это, — Вильям слегка наклонил голову набок, пытаясь заглянуть профессору в глаза. — В конце концов, это психбольница. Как бы она ни выглядела, тут все больны на голову. А вот наличие убийцы и вообще наличие возможности сюда проникнуть…
— Да. И поэтому журналисты ничего не знают. Вы все тут связаны медицинской тайной, а я буду молчать. Потому что заклюют в первую очередь смену, во вторую — меня, в третью — институт. Зачем мне это надо? Меня пугает другое. Дорога крови. Вы понимаете, о чём я. И ещё больше меня пугает то, что эта детектив точно ничего не раскопает. Не успеет, — профессор снял с себя очки и потёр глаза рукой. — Мы все в западне. Я думаю, что стоит поговорить со всеми врачами. Я прекрасно понимаю, как это ударило по вам всем, и мне нужно, чтобы вы не теряли веру в себя. Вы ведь учились, работали, вы не просто так здесь сидите. И я хочу, чтобы вы все знали, что я тут не просто так сижу, как руководитель я готов принять удар на себя, чтобы вы продолжали работать. А Дитмара я прикажу проверить.
