В жилом корпусе стояла тишина. Когда начали разъезжаться пациенты, начал разъезжаться и персонал. Кто-то уезжал временно домой, кто-то сразу переводился вместе с пациентами. В общежитии ещё много людей осталось, но почти все они сейчас на смене. Это хорошо, значит, услышать какие-то посторонние шумы будет легко. Снег за окнами засыпал всё, весь мир, стремился закрыть остатки опавшей красно-ржавой листвы каштанов. Но только жаль, что проблемы он не закроет, не сотрёт. И уже открыв дверь в комнату, он замер. Ну да, не сотрёт. На полу лежала записка, явно подсунутая под дверь. И она снова оказалась хитро сложенной и в чём-то испачканной, как и предыдущая. Снова от Кристиана, чёртов ублюдок. Если там опять псалом, он лично начистит ему морду до блеска, до кости. Вильям ни разу не сомневался в том, что это от них. Во-первых, некому больше. Во-вторых, так складывать записки для внутренних переписок в секте научили даже его, он наизусть помнил, как нужно сложить лист бумаги, чтобы получился такой хитрый треугольник.
Логан здесь.
Вильям зарычал, даже не пытаясь сдержаться, смял записку и отшвырнул от себя. Отлично, только этого не хватало. Он как сейчас помнил эту мерзкую рожу, этот голос. До сих пор боялся Логана. Нет, всё это бред, они запугивают, просто запугивают, ничего больше. Закрыв дверь на ключ и на щеколду, он провёл руками по лицу, стирая нервный тремор. Отряхнув ботинки от остатков снега, Вильям быстро переоделся и сразу схватился за наушники. По сути, это можно считать первым приёмом. Он открывает пациента для себя заново. Вильям тяжело вздохнул и включил запись. Пусть одна, но так он хотя бы поймёт, что со всем происходящим не так. Лёгкие помехи, щелчки. Наконец пошла запись.
— Двадцать третье января восемьдесят шестого года. Пациент Дитмар Прендергаст, поступил с нервным срывом на фоне продолжительного стресса. Запись ведётся с согласия пациента, — пауза, снова щелчок. — Добрый день, представьтесь, пожалуйста.
— Дитмар Прендергаст.
— Почему вы обратились за помощью в больницу?
— Я… Я долгое время занимался картиной. Я реставратор, и она пришла ко мне в ужасном состоянии. Столько работы было, сроки поджимали. У меня нервы были на пределе, слишком серьёзный заказ, для большой галереи. И… В общем, на первом же показе какой-то мудак её порезал! Мне когда позвонили… Я чуть не сошёл с ума… — Дитмар тяжело вздыхал, мялся. Было слышно, что ему эти воспоминания не приносят ничего хорошего. — Я уже неделю нормально не спал, у меня пропал аппетит, тяга к работе… Я отказался от двух заказов и чувствую, что придётся раздать те, что есть, по другим мастерским, потому что у меня нет сил этим заниматься. Знаете… Я чувствую такую усталость, хотя ничем не занимаюсь и просто смотрю в окно…
Вильям почувствовал, как брови начинают ползти наверх. Это был совершенно другой голос, другая интонация. Говорящий человек полностью контролировал речь, он хорошо помнил всё, был эмоционален, последователен, описывал детали, отходил от темы. Было слышно, что он вымотан и истощён, но это совершенно не тот пациент, который сидел перед ним.
— Вы пытались самостоятельно принимать препараты или бороться с этим состоянием?
— Нет… Вы знаете, я так люблю кофе, а сейчас тошнит просто от всего. Насильно всовываю еду. Я, если честно, сначала не хотел сюда приезжать, родные настояли. Надеялся, что всё пройдёт… Но, в общем, я здесь.
— У вас уже были подобные состояния?
— Нет. Я скорее впадаю в ярость. Знаете, такой… Вспыльчивый человек. Но я обычно не кричу.
— Вы держите в себе свои эмоции?
— Можно и так сказать.
— Может быть такое, что этот эпизод с нападением на картину был последней каплей?
— Да, я долго копил. У меня выдался ужасный год. Очень много сорванных заказов. Вы же знаете, обстановка финансовая нестабильная, коллекционеры и музеи пытаются зажать бабки в кулак, не тратиться на реставраторов на стороне… В общем, я последние полгода в эмоциональной и финансовой яме.
— Вы считаете, это связано только с работой? Не было ли конфликтов в семье?
— Нет, у меня с мамой прекрасные отношения. Брат вообще в Манчестере, мы с ним по телефону только общались последние несколько недель… А сам я не женат, детей нет. Последние полгода я жил с мамой в Ливерпуле. Она тяжело переживала смерть папы, пытался её поддержать.
— Как часто вы общаетесь с друзьями, родными? Высказываете ли им свои переживания?
— Ну… Не очень часто. Я не люблю делиться негативом, знаете… Я как будто обязываю человека переживать за меня. Вам-то я за это деньги плачу, а та… — Дитмар мялся, шуршал чем-то. — Я принёс то, о чём вы просили.
— Это хорошо, это поможет отследить ваше состояние в течение года.
