— Тому, что не отправлюсь на камбуз, конечно. Не могу дождаться, чтобы сообщить это радостное известие Большому Кино.
Я поковылял в лазарет. Доктор осмотрел меня и начал что-то писать на голубом листке бумаги.
— Что это, сэр? — полюбопытствовал я.
— Приказ об эвакуации. Здесь мы ничего не можем для вас сделать. Я эвакуирую вас на Новую Гвинею. Вам надлежит быть здесь с вещами утром.
Надо же, сколько радости может доставить клочок бумаги голубого цвета! Подольше бы так воевать! Наверное, в тот момент я выглядел как заключенный, ожидавший жестокой кары и неожиданно получивший помилование. И я направился в палатку Большого Кино в весьма приподнятом настроении.
— Вы хотели меня видеть, сэр? — почтительно спросил я. В тот момент я был олицетворенное уважение!
— Да! — Его физиономия была суровой, а голос непреклонным. — Вам надлежит явиться на камбуз.
— Но, сэр, — столь же уважительно продолжил я. — Я думал, что персонал разведывательного подразделения освобождается от выполнения обязанностей на камбузе. Вы мне обещали именно это, когда предложили перейти к вам.
Он не смотрел мне в глаза, но, судя по голосу, был преисполнен желанием отомстить любой ценой.
— Больше нет. Отныне и впредь мы должны будем посылать своего человека на камбуз. Вы будете там работать в течение марта.
— Да, сэр, но только в марте там придется находиться кому-нибудь другому.
— Что? — Он, наконец, взглянул мне прямо в глаза, его физиономия перекосилась от гнева.
— Я не могу выполнить ваш приказ, сэр. Меня отправляют в госпиталь.
Он был так откровенно разочарован, что это не могло не порадовать меня. Я почувствовал себя отомщенным и, торжествуя, ждал, когда ему надоест испепелять меня взглядом и я смогу уйти.
— Какого черта? Что значит отправляешься в госпиталь? Кто сказал? Пока еще я твой командир!
— Доктор в лазарете сказал, что у меня грыжа, — сообщил я, благоразумно придержав информацию об эвакуации на Новую Гвинею. Зачем зря рисковать? Скажу батальонному главному сержанту завтра утром. — Возможно, даже придется делать операцию, — добавил я, чтобы укрепить свои позиции.
Теперь лейтенант Большое Кино взирал на меня с неприкрытой ненавистью, даже несколько странной для человека, привыкшего командовать.
— Ладно, — процедил он сквозь зубы, — я позабочусь о тебе, когда вернешься. Ты, наверное, думаешь, что победил меня, но тут ты глубоко ошибаешься. Ты все равно будешь работать на камбузе как миленький.
— Да, сэр, — ответил я. — Разрешите идти?
Большой транспортный самолет с ревом прокатился по взлетно-посадочной полосе на мысе Глосестер и взмыл в воздух. Я удобно устроился на отведенном мне месте. Выровнявшись, самолет пролетел над проливом Дампьер и взял курс на Новую Гвинею. Оказалось, что джунгли сверху похожи на плотную брюссельскую капусту.
Самолет приземлился на мысе Судест. Там нас ожидала санитарная машина, окрашенная в цвет хаки. Теперь мы находились в руках армии. Мы направлялись в один из армейских стационарных госпиталей. Он располагался в сборном доме из гофрированного железа. Медсестра — первая женщина, которую я увидел за последние шесть месяцев, — выдала мне пижаму и проводила к койке. Два или три дня пролетели незаметно и показались мне сущей идиллией — лежишь, читаешь, трижды в день получаешь горячую пищу, вечером идешь в кино. Потом настал день осмотра. Врачи решили, что такую операцию не стоит делать в тропиках, но почему-то не приняли решение отправить меня в Австралию или даже в Штаты.
Невозможно выразить, как я был разочарован. Неужели придется возвращаться на мыс Глосестер к мстительному Большому Кино, простившись с прекрасной библиотекой, обнаруженной мной в госпитале? Но ночью ситуация опять изменилась. Меня свалил жесточайший приступ малярии.
Даже в самых страшных ночных кошмарах я не предвидел такого ужасного избавления. Я был далеко от камбуза и мстительного лейтенанта, но зато все мое тело жгло огнем, и я бы предпочел год провести на камбузе и иметь десяток командиров вроде Большого Кино, но только выбраться из адского пламени, в которое угодил. Нет, конечно, я не стремился ни к чему подобному. Я только хотел, чтобы меня отпустила яростная лихорадка, безостановочно сотрясавшая тело. И если бы смерть оказалась единственным избавлением, что ж, пусть будет смерть.
