– Да, и о чем-то еще. Я хотела рассказать вам об этом, но решила начать с рассказа о том, во что, как мне казалось, вам легче будет поверить – о его просьбе облегчить вашу участь. Но вы не только не поверили, но сказали то, что сказали… Конечно, вы бы тем более не поверили, если б я рассказала еще и о другом!.. Право, не знаю, сто́ит ли теперь говорить об этом.
– Я не могу настаивать, государыня, – тихо сказал Мефодий. – Но могу обещать, что не оскорблю твоих чувств к покойному государю.
Феодора помолчала, глубоко вздохнула и рассказала о чуде с энколпием и о том, что после него император искренне обратился к иконопочитанию. К концу рассказал голос ее прерывался, а в глазах стояли слезы.
– Икона до самой смерти лежала рядом с ним на подушке. И в ту ночь, когда он умер… он попросил меня поднести ему образ, поцеловал его и сказал: «Господи, прими меня, грешного!» – и скончался… И у него было такое спокойное и светлое лицо… А вы… говорите… что он умер «врагом Божиим» и «святотатцем»… Как я могу такое слушать?!
Она резко поднялась и отошла к окну. Мефодий тоже встал и попытался собраться с мыслями. Он был глубоко поражен рассказом императрицы и поверил ей сразу и безусловно – но как убедить других, что это правда?..
– Августейшая, – сказал он, наконец, – я очень рад, что государь перед смертью обратился к истинной вере. Это великое чудо Божие! Но… ведь ты не приглашала к нему православного священника для причастия?
Августа обернулась и пристально посмотрела в лицо Мефодию: похоже, он действительно обрадовался услышанному, был потрясен, даже растроган, и говорил искренне. «Хоть один христианин среди них, похоже, нашелся! – подумала она. – Впрочем, я еще погляжу сейчас, что ты скажешь, отче…»
– Нет, не приглашала, – ответила она. – Сказать честно, мне не пришло это в голову тогда. А государь сам ни о чем не просил… Видимо, ему тоже не пришла мысль об этом… Но разве это так уж важно? Ведь Писание говорит, что Бог смотрит больше на сердце, чем на внешние действия!
– Это так, августейшая, но, с другой стороны, сердечная вера необходимо должна вести за собой определенные действия… Хотя, вероятно, в данных обстоятельствах было бы трудно… может быть, даже неразумно требовать от государя чего-то большего, чем то, что он сделал.
– Вот именно, отче! Но я не думаю, что то, что он сделал, мало в глазах Божиих!
– В глазах Божиих это, конечно, не мало, государыня, но мы, к сожалению, сейчас вынуждены говорить о глазах человеческих…
– Да, к сожалению! – императрица в упор посмотрела на игумена. – Скажи мне, отче, почему вы так любите отправлять людей в ад?
– Что ты имеешь в виду, государыня? – Мефодий немного растерялся.
– То, что когда с вами говоришь о прощении умерших в заблуждении, вы говорите, что молиться за них – «выше ваших сил», что это было бы «слишком дерзновенно»… Но когда вы говорите об их вечной участи, то у вас вполне достает сил и дерзновения уверять, что они мучатся в аду! На каком основании? Только потому, что они неправильно верили? А разве это достаточное основание? Я вот, отче, на днях перечитала то место в Евангелии, где Господь говорит о том, как будет судить мир. Ведь там говорится, что перед Ним соберутся все народы – значит, и верные, и неверные. Но Он ничего, ни слова не говорит им о догматах! Зато Он обещает помиловать тех, которые были милостивы к ближним, кормили и поили бедных, заботились о больных… И вот, я спрошу тебя: многие ли из ваших единоверцев могут похвалиться обилием таких дел, а не просто сидением в ссылках? Зато если ты спросишь у наших граждан о том, кто больше всего оказал им благодеяний, защищал от притеснений чиновников и неправедных судей, от несправедливости, – как ты думаешь, кого они назовут в первую очередь? А кто построил в Городе странноприимницу, которой восхищается все – и здешние, и приезжие? Знаешь ли ты, кстати, на месте чего она была построена? Между прочим, многие из изгнанных оттуда блудниц раскаялись и поступили в монастырь, некоторые – в тот, что создала сестра государя на месте своего дома! А ее муж погиб, пытаясь освободить наших, попавших в плен к арабам, он и государя спас когда-то… Это ли не дела, достойные христиан? И несмотря на всё это, вы дерзаете выносить суд, отправлять человека в преисподнюю, как будто вас на это уполномочил Бог! Я сказала вам, что вы имеете власть разрешать и связывать… Но теперь мне, скорее, хочется спросить: почему вы любите только связывать и так не любите разрешать?! Такова-то ваша христианская любовь, которая «долготерпит и милосердствует»? Так вы исполняете заповеди о любви к врагам и о молитве за творящих вам напасти? А ведь вера доказывается делами!
