Пока, при поверхностном взгляде, можно было сказать, что церковные дела идут неплохо: за прошедшие месяцы к Церкви присоединилось довольно много иконоборцев, поначалу не хотевших каяться, а в первое воскресенье Великого поста торжественно отметили годовщину торжества православия. Однако не всем это действо пришлось совершенно по вкусу, поскольку перед литургией в Святой Софии прозвучали не только анафемы против попранной ереси и шестерых иконоборческих патриархов. Мефодий прочел также канон собственного сочинения, и это творение вызвало у императрица и ее приближенных внутреннее содрогание.
Патриарх не пощадил своих противников. Канон начинался прославлением Бога и благочестивого императора: «Благодарственную песнь благодетелю Богу всех воспоем верные, ибо воздвиг Он спасения рог, царство державное, православия поборника», – и далее в нем многократно восхвалялось вновь обретенное Церковью иконное благолепие, однако по обилию поношений в адрес еретиков, причем не в общих словах, а поименно, сочинение Мефодия превосходило все известные произведения подобного рода. «Да постыдятся же и посрамятся отныне неистовые Лизикс лютый, и Антоний с Иоанном, и Феодор, отметники веры», – восклицал автор канона. Сиракузский архиепископ по-прежнему не сдавался, хотя патриарх надеялся, что Григорий Асвеста после Пасхи отправится на Сицилию и, наконец, исправит на острове положение церковных дел; Лизикс тоже пока не собирался каяться в ереси, а вместе с ним упорствовал и кое-кто из придворных. Таким образом умалялась «всеобщность» торжества православия, а кроме того, это таило в себе зерно возможных нестроений в будущем – и Мефодий не церемонился с врагами икон.
Императрица слушала анафемы в адрес «безумного Иоанна», «излиявшего кровь» подвизавшихся за иконы и учившего «дельфийским нравам», и гадала, что́ сказал бы Грамматик, если б это слышал. Вероятно, пожал бы плечами и презрительно усмехнулся… А Варда, услыхав тот же тропарь, подумал, что патриарх, возможно, не заметил двусмысленности, привнесенной им – вероятно, невольно – в канон. Ведь, в сущности, для философа это могло бы прозвучать как похвала: знаменитая дельфийская надпись призывала «познать самого себя» – чем не занятие, достойное христианина и монаха!
– «Зверей и богоборников, Антония скверного и преступника Иоанна сатаномысленнаго, церковного борителя, как волков лютых, сошедшись, верные, проклятию предадим»! – громогласно выводил патриарший архидиакон.
Феодора внутренне поёжилась. «Да, – подумала она, – не хотела бы я попасться под перо патриарху! Впрочем, не затем ли он так распаляется, чтобы боялись возможные противники? Наверное, думает: услышат, каким проклятиям можно подпасть, и лишний раз поразмыслят, стоит ли поднимать голову… Тем более, что я вроде как покровительствую святейшему, – она усмехнулась. – Цена нашей сделки, похоже, продолжает расти, но как-то всё с одной стороны! Впрочем, может, это не так и плохо, если патриарха будут побаиваться… В конце концов, лишние смуты нам сейчас действительно ни к чему!»
«В день суда, всеокаянный, встанет обличитель безбожной твоей души – собор отцов, коих тела безчисленными язвами ты обнажил», – обращался патриарх к своему низложенному предшественнику.
«А всё-таки я не обманула Феофила! – думала императрица. – Я не дала им отыграться на Иоанне! Ссылка – единственное, чего они смогли добиться… Ну, если не считать этой неприятности с друнгарием… А теперь они злятся… Да ведь Мефодий, наверное, потому так и поносит его, что на деле-то они не смогли ему отомстить так, как хотели! – эта мысль ее даже развеселила. – Что ж, пусть позлятся, погромыхают словами… От этого сотрясения воздуха Иоанну хуже не будет!»
