В то же время ей было невыносимо грустно и отчасти тревожно. Раздражение против иконоборцев, в общем, было вполне понятным со стороны тех, кто долго был гоним и даже, как Никейский митрополит, потерял в годы «еретической зимы» дорогих людей. Больше беспокоило другое. Во времена господства еретиков православные были как-то единодушнее, сплоченнее, и хотя в те времена иной раз тоже проявлялись взаимонепонимание, зависть и прочие человеческие слабости, это сглаживалось общим чувством причастности к единой вере, единым стремлением отстоять ее. Теперь же, после торжества над противниками, после утверждения веры, когда вроде бы всем подобало единодушно возрадоваться и еще более сблизиться в этой радости о Господней милости, – напротив, всё чаще возникало ощущение, что их всех словно бы расшвыривало в разные стороны… Почему?.. Потому, что с окончанием гонений исчезла та внешняя преграда, которая сдерживала проявления неизжитых страстей, стремлений, желаний?.. Или потому, что у каждого было свое видение того, как именно победившая истина должна торжествовать?.. Впрочем, судя по тому, что на раздоры среди христиан, единомышленных в вере, сетовал еще Григорий Богослов, подобное случалось всегда… Значит, не нужно этому удивляться, не нужно ждать полного единодушия? Получается, оно – принадлежность только будущего века?..
«Господи! – молилась игуменья. – Помилуй нас грешных, вразуми всех, помоги понять Твою волю и смириться под Твою руку!» Но сердце сжималось предчувствием, что впереди ожидает вовсе не конец этой всё возраставшей напряженности, а новые искушения…
…Между тем логофетом дрома тоже овладело желание славы – правда, не для почивших отцов и не церковной, а для себя и военной. Он попытался добыть ее сразу после торжества православия: уже 18 марта, невзирая на Великий пост, Феоктист с большим флотом отправился на Крит – в пылу торжества над ересью и воодушевления от чудес и знамений, логофету казалось, что Бог тут же явит Свое благоволение и предаст в руки православных захваченный неверными остров. Арабы действительно были поражены многочисленностью ромейского войска и, за невозможностью оказать достойный отпор, прибегли к хитрости: подосланные ими лазутчики из числа принявших ислам греков подкупили кое-кого из архонтов, чтобы те распространили слух, будто в Константинополе возвели на престол нового императора. Логофет, испугавшись, что иконоборцы устроили заговор против августы и ее сына, поспешил вернуться в Город, и в итоге весь поход окончился не только впустую, но и с потерями для войска – его изрядно потрепали арабы после отъезда главнокомандующего.
– Сидел бы ты, господин логофет, на суше! – ядовито заметил Феоктисту Варда после этого позорного провала. – Плавать ты явно не умеешь!
Патрикий ничего не ответил на эту реплику, но не простил ее брату императрицы. Когда год спустя агаряне под водительством Амра вторглись в ромейские пределы, августа отправила логофета с войском отразить врага, послав с Феоктистом и Варду. Но и тут сражение с арабами в Каппадокии у Черной реки окончилось разгромом, а некоторые архонты, недолюбливавшие «белобрысого евнуха», даже перебежали в стан врага. Озлобленный логофет по приезде заявил императрице, что очередной провал был не иначе как результатом происков Варды: тот, якобы, нарочно склонил часть войск к бегству, чтобы только отнять у Феоктиста военную славу. Феодора видела, что логофет сильно обозлен, расстроен и обижен на Варду, и не очень-то поверила его жалобам – надо было выслушать и другую сторону. Когда августа рассказала брату часть из того, что наговорил ей Феоктист, патрикий даже присвистнул и заявил:
– Ну, сестрица, этак мне с вами не сносить головы! Пожалуй, если случится, не дай Бог, землетрясение и рухнет крыша дворца, то и тут я буду виноват, что расшатал какую-нибудь колонну… или вовремя не укрепил… Знаешь, что: управляйтесь-ка со всем этим сами, а я лучше займусь юным государем, буду ему книжки читать, сказки рассказывать… Мне это сподручнее, чем быть у тебя на побегушках и служить этому евнуху мальчиком для битья!
После этого Варда действительно отстранился от всех дел и стал вести образ жизни частного человека – поначалу он, в порыве обиды, совсем перебрался на жительство в свое загородное имение, так что пошли даже разговоры, будто императрица изгнала его из Города. Обеспокоенная этими слухами Феодора попросила брата вернуться во дворец, и Варда возвратился, но по-прежнему не принимал участия в государственных делах, а только занимался с маленьким императором: гулял с Михаилом по паркам, играл в мяч с ним и с его сестрами, бегал наперегонки и в догонялки – с завидной прытью для своих сорока двух лет, – словом, всячески веселился и развлекался, а попутно рассказывал Михаилу эллинские мифы и разные истории из жизни прежних императоров. Мальчик был в восторге: хотя он любил мать, всё же его больше тянуло к мужскому обществу, а Феоктист ему, так же как и дяде, не слишком нравился.
