– «О ты, удивительный ты человек»! Великий софист, любитель опытов… Разумеется, Германа надо было выучить – я видел его работы, это необыкновенный талант! Но ты – что теперь с тобой? Ты не можешь оставаться здесь!
– Господин Петрона, праведный гнев благочестивых христиан, полагаю, уже достаточно насыщен известием о моей ссылке под строгий надзор в эту убогую обитель, – Иоанн отпил чуть-чуть вина и продолжал. – Поэтому, если августейшая государыня соблаговолит, я бы предложил разрешить мне удалиться в мое имение в Психе́. Могу обещать, что там я буду жить, никого не тревожа и ни с кем не видясь, разумеется, кроме тех, кто сам пожелает меня видеть. Таким образом, любая обитель, город и селение нашей богохранимой державы будут навсегда избавлены от моего малоприятного и развращающего присутствия.
Петрона в некоторой растерянности смотрел на сидевшего перед ним сухощавого монаха в поношенном хитоне, всё такого же умного, изящного и беспощадно ироничного, каким его знали и десять, и двадцать лет назад, – человека, поднятого судьбой до самых высот, а потом низведенного почти до последнего унижения, но казалось, нимало не сожалевшего о том: сидя на грубо сколоченном табурете в этой бедной комнате за убогим столом, он по-прежнему возвышался над всем и всеми, как и тогда, когда благословлял народ с патриаршего места в алтаре Великой церкви…
– Ну, а икона-то, которой ты «выколол глаза», хоть была? – спросил патрикий.
– О, да, была. Впрочем, она и сейчас на месте. Если желаешь, я покажу тебе ее, – Петрона кивнул, и Иоанн провел его в свою келью. – Вот она, взгляни. Правда, как ни странно, глаза в целости и сохранности. Но я ведь мог их потом заново нарисовать! А то даже и так: с утра выскабливать, чтобы утолить свою ненависть к иконам, а вечером восстанавливать… И так каждый день! Чем не занятие для ссыльного иконоборца, не правда ли?
Петрона скривился, словно у него внезапно заболел зуб.
– Ладно, оставим это… Эти черноризцы тебя не любят…
– А я не люблю этих черноризцев, – с улыбкой докончил Грамматик. – Как сказал Эпикур, «никогда я не хотел нравиться народу – ведь народ не любит того, что я знаю, а я не знаю того, что любит народ». На этом, полагаю, мы можем с тобой проститься. Мне остается лишь пожелать тебе доброго пути, а самому ждать августейшего приказа об определении моей дальнейшей участи.
– Думаю, августейший приказ не замедлит, – Петрона чуть поколебался и, посмотрев бывшему патриарху в глаза, спросил: – Послушай, Иоанн, почему бы тебе было не принять… в таком случае… восстановление икон? Сам знаешь, августа была бы рада видеть тебя на кафедре гораздо больше, чем Мефодия! И все эти извержения из сана, потрясения… всего можно было бы избежать!
– Господин Петрона, я не меняю веру по чьему-то приказу, даже императорскому, – ответил Грамматик с некоторой холодностью. – Это во-первых. Во-вторых, что ты имеешь в виду под «таким случаем»? Эта икона для меня – не предмет поклонения, а только произведение художественного искусства. И Германа я учил, строго говоря, не иконописи, а искусству живописи, которое – как, впрочем, любое другое искусство – для достижения высот требует определенного состояния ума и души. А в-третьих, мне бы хотелось провести остаток своих дней так, как подобает истинному философу, ибо, по слову божественного Григория, «не утратят Бога удалившиеся от престолов, но будут иметь горнюю кафедру, гораздо выше и безопаснее этих кафедр». Итак, я буду ждать, господин, августейшего решения.
Неделю спустя Иоанн покидал Клейдийскую обитель. Конечно, Феодора сразу согласилась на перемену места его ссылки, но рассказывать ей об истории с уроками иконописи Петрона не стал, сообщив лишь, что сплетня о выколотых глазах появилась после того, как братия узнали об иконе в келье Грамматика от монаха, которому он иногда давал читать книги. «Лучше сестрице не знать подробностей, – рассудил патрикий, – а то она, пожалуй, загорится мыслью уговорить его вернуться на кафедру, он откажется, зато о ее желании узнает Мефодий и остальные, будет скандал… Нет, нет, философу – философская жизнь, а тут у нас теперь не до того!..»
Герман пришел проститься с Иоанном. В глазах монаха стояли слезы, он прижимал к груди небольшой сверток.
– Что, брат, печалишься? – спросил Грамматик. – Не сто́ит! Лучше скажи мне: ты понял, как это у тебя получилось?
– Понял, – Герман улыбнулся. – Нужно быть свободным.
– Да. Теперь из тебя выйдет настоящий живописец.
– Я не останусь здесь, Иоанн! – воскликнул Герман. – Как бы я мог… после всего этого!
– Лучше всего тебе перебраться в Город и поступить в Сергие-Вакхов монастырь.
– Но ведь он придворный! Разве меня возьмут туда?
– Просто так не возьмут, конечно, если у тебя не будет письма от меня, – Иоанн с улыбкой протянул монаху запечатанный пергамент. – Тамошний эконом очень любит изготавливать разнообразные краски. Думаю, вы с ним найдете, о чем поговорить.
