Герман несколько мгновений безмолвно смотрел в лицо Грамматику, а потом, не в силах что-либо сказать, взял его руку и прижал к губам. Иоанн мягко высвободил ее, взял монаха за плечи, чуть встряхнул и тихо сказал:
– Не горюй! Даст Бог, еще свидимся, – он улыбнулся. – Если не забудешь зайти в гости к «нечестиеначальнику».
– Я обязательно зайду! – с жаром сказал Герман. – Иоанн, я хотел сделать тебе подарок… в благодарность… и вообще…
Он с некоторой робостью протянул Грамматику сверток. Иоанн развернул льняную ткань, в которую была завернута небольшая икона, и долго смотрел на лик великого апостола, державшего свиток с надписью: «В начале было Слово, и Слово было у Бога, и Слово было Бог», – тонкие черты, воздушная обводка, переливы красок, мягко переходящих одна в другую, золото складок на одеждах, приглушенное золото фона…
– Прекрасный образ, – сказал он, наконец. – Благодарю, брат!
Евсевий после всего происшедшего не пытался удерживать Германа, сразу дал ему отпуст, и на другой день иконописец тоже оставил монастырь. По окончании литургии игумен сообщил монахам, что их собрат переходит в другую обитель, а затем Герман вышел на середину храма, испросил прощения у всех и поклонился в землю. Братия молча отдали ему поклон, но после выхода из церкви никто не подошел и не сказал ему ни слова, кроме одного из привратников. Этот низенький полноватый монах, с которым Герман за всё время жизни в монастыре общался очень мало, теперь, подойдя к нему, тихо проговорил:
– Знаешь, Герман, я ведь один раз видел его глаза… когда он смотрел
У Герману вдруг стало необычайно легко на душе, словно он был снявшимся с якоря кораблем, чьи паруса надувал ветер, унося в открытое море… Он закинул на спину мешок с нехитрыми пожитками и направился к монастырским вратам. Внезапно его окликнули, и монах обернулся: его догонял настоятель.
– Постой, брат! – проговорил Евсевий, задыхаясь, будто от волнения. – Ответь мне… скажи… Скажи, как по-твоему, кто он такой… этот Иоанн?!
Герман удивленно взглянул на игумена и вдруг понял, что того давно снедает невыносимое любопытство, что бывший патриарх стал для него мучительной загадкой, и сейчас, не выдержав ее бремени, он почти умолял дать хоть какой-то ответ, сказать хоть что-нибудь, что могло приблизить к разгадке… Герман немного помолчал, глядя мимо игумена на море, синевшее сквозь ветви маслин, посмотрел в глаза Евсевию и тихо ответил:
– Это единственный настоящий монах и философ, которого я встретил в жизни!
Феодор Крифина, приехавший с Сицилии в начале года, поселился в скромном особнячке в пригороде Константинополя. Деятельность Григория Асвесты, рукоположенного патриархом в архиепископа Сиракуз и прибывшего на остров в мае прошлого года, была столь успешной, что к зиме Феодору пришлось смириться со своим поражением и покинуть Сицилию. Молодой архиепископ был не только очень деятелен, но и обладал совершенно особым обаянием, которое, вместе с его внешностью, аристократическими манерами и красноречием, действовало на окружающих почти безотказно, – и Крифина не смог долго противостоять влиянию Асвесты. Однако присоединяться к православным Феодор не собирался. Почти сразу по приезде он разузнал, куда сослан бывший патриарх, и написал ему письмо в Клейдийский монастырь. Иоанн ответил быстро, но просил низложенного архиепископа пока не приезжать к нему в гости. Зато самого Крифину вскоре навестил бывший протоасикрит.
– Какие люди! – с улыбкой воскликнул Феодор, встречая его. – Приветствую, господин Лизикс! Рад тебя видеть!
– Здравствуй, владыка! С приездом! Пришлось всё-таки сдаться? Но ты долго продержался, тебя можно поздравить!
– С чем? – скривился Крифина. – С тем, что меня поверг этот юнец, присланный Мефодием? Погоди, я тебе расскажу, как это было… Но сначала мне хочется послушать тебя. Рассказывай, как тут это их торжество происходило! До меня доползали всякие слухи, но мне хочется услышать из уст очевидца.
– О, да тут и без слухов есть, что порассказать!
Лизикс в красочных подробностях поведал низложенному архиепископу о восстановлении иконопочитания, о предшествовавших ему «торгах», о низложении Грамматика и других иконоборцев, о молениях за покойного императора и о чудесном исчезновении его имени из списка еретиков, о недовольстве против Мефодия среди иконопочитателей – словом, обо всем, что знал и наблюдал в Городе за последние два с половиной года.
– И что, ты думаешь, государь действительно раскаялся перед смертью? – недоверчиво спросил Феодор.
