– Не знаю, владыка. Всякое может быть, конечно, но, с другой стороны, августа ведь не сразу сообщила об этом, так что… Вполне может быть, что она придумала эту историю, когда увидела, что иконопоклонники не хотят молиться за государя… В общем, дело темное. Между прочим, не все иконопоклонники поверили в его прощение: кое-кто решил, что Мефодий подменил пергамент… Но мне это представляется не особо важным. Даже если августейший и раскаялся, что с того? Он ведь тогда был уже при смерти и бредил, а в таком состоянии до чего угодно можно дойти… Вон, Мануил никогда икон не чтил и вообще жил, словно язычник, а как стал умирать и его иконопоклонники припугнули, так он сразу и покаялся, теперь такой благочестивый стал, что ты!.. Вообще, всё это печально. Эти два года я наблюдаю за происходящим со стороны и не испытываю ничего, кроме тоски, а в последнее время, честно говоря, и злорадства: победители себе показали во всей красе! Не успели победить, как стали грызться между собой… Хотя я Мефодия понимаю: он ведет свою линию и вполне последователен. Он мне не симпатичен, но я его уважаю: он знает, чего хочет, и добивается этого. Правда, Бог ведает, что из всего этого выйдет в итоге, слишком уж резко он берется за дело иной раз…
– Помощников себе подбирать он не промах, что говорить! Этот юнец, присланный мне на смену, как приехал в Сиракузы, так не прошло и двух месяцев, и все тамошние жены и девы от него растаяли, точно воск от огня, – Крифина усмехнулся, – ну, а за ними и мужья с отцами и братьями, понятное дело! И главное, упрекнуть его не в чем: нрава строгого, беседы только по делу, аскет, богослужение любит… Но как служит, ты бы видел! Я раз-другой зашел посмотреть и сразу понял, что сиракузских женщин невозможно осуждать: этакую красоту нечасто встретишь! И проповеди у него – огонь! Слышал бы ты, как он доказывал необходимость поклоняться иконам и честил меня за «ересь»! Вдохновенно, просто новый Богослов! Ему там какой-то льстец и эпиграмму написал: «Воссияла ныне нам звезда, не от Назианза, но от Сиракуз пришедшая»… Так что пришлось мне собирать вещи и грузиться на судно. Как говорится, пора на покой…
– Понятно… Значит, Мефодий не ошибся в выборе. А ведь здесь-то его еще как порицали за то, что он рукоположил этого Асвесту – молод слишком и только что приехал, «чужеземец»…
– Зато там он пришелся в самый раз, – с усмешкой заметил Крифина, немного помолчал и вздохнул. – В общем, дела наши не мёд, прямо скажем. Святейшему я написал, да он попросил пока его не навещать. Следят там за ним, видно, что ли.
– Следят, но в общем, он живет достаточно свободно. Я был у него два раза.
– Неужели? И как он?
– Ему там дали отдельные кельи, библиотека при нем, слуга свой… Конечно, это далеко не та роскошь, что была в патриархии, но он не жалуется. Живет анахоретом, читает книги, почти ни с кем не общается и уверяет, что вполне доволен. Глядя на него, я вспомнил сказанное об Аристиппе: «Тебе одному дано ходить одинаково как в мантии, так и в лохмотьях»… Всё-таки величие человека яснее всего познаётся в том, как он переносит удары судьбы!
Лизикс приносил Крифине последние новости – бывший протоасикрит, хоть и покинул свой пост, по-прежнему был в курсе почти всех дел благодаря сохранившимся знакомствам и связям. Феодор всегда был рад его видеть и с удовольствием беседовал с ним, однако со временем стал замечать, что Лизикс про себя думает некую мысль, хотя не признается, что его что-то тревожит. Наконец, когда Лизикс пришел к нему на Светлой седмице, Крифина сам решил спросить его обо этом:
– Послушай, я гляжу на тебя и давно замечаю, что ты всё о чем-то задумываешься. Случилось что-нибудь? Или секрет?
– Нет, владыка. Я вот как раз пришел сегодня сказать тебе, что я думал, думал и надумал. Я решил присоединиться к иконопочитателям. Видишь ли, меня самого мнение толпы не интересует, и если кто меня презирает или задирает, я переживу. Дураков на свете много, и, как заметил Сократ, «если б меня лягнул осел, разве стал бы я подавать на него в суд?» Но я человек семейный, и вот, когда из-за меня начинают презирать и уничижать мою жену и детей, это уже не сказать, как нехорошо!
Пока Лизикс говорил, упитанный рыжий кот с завидным достоинством не вошел, а словно вплыл в комнату, подошел к гостю, неторопливо обнюхал его ноги и, запрыгнув на колени, уютно свернулся и замурлыкал. Лизикс улыбнулся, почесал кота за ухом и продолжал:
