Слишком рано было для того, чтобы раскрывать истинность между двумя. Это могло бы поставить жизнь Хюрема под удар. Как бы ни драли кошки на душе у Лето, оставалось только молчать, надеясь, что о случившемся вскоре позабудут. Лето очень надеялся, что после праздника братья спустят пар, отдохнут слегка, и воспоминание о неудачной охоте рассеется дымом вместе с неоправданными претензиями к Хюрему.
Пышный, будто искрящийся сугроб, праздник отмечали под сводами храма Аум. Накануне два внешних круга колонн, образовывавших анфилады, затянули плотной светлой тканью, чтобы внутрь не проникал холодный зимний ветер. Хюрем наблюдал за тем, как заносят просторные столы и длинные лавки. Довольно долго пришлось повозиться домовым с тяжёлым троном жреца.
Вокруг храма, со стороны, обращённой к площади, складывали огромные кострища. Здесь же, ещё два дня назад, установили навес для поваров, начавших приготовления, как только были подвешены чугунные котлы. Люди сновали через площадь беспрерывно, волоча то съестное, то многочисленную утварь, которая то и дело терялась из-под суетливой руки или же была позабыта внизу, в городе.
В гарнизонах кипела не меньшая суета. Пока чистокровные раджаны Касты подготавливали для себя храм, остальные, число которых значительно превосходило первых, натягивали вощёное сукно меж крыш спальных бараков, образуя галерею, в которой уже вечером должно было состояться торжественное пиршество, ничем не уступавшее весельем, и — как шептались многие — значительно превосходившее то, что разворачивалось в назначенный час на самой вершине анаки.
О празднике волновались все. Булочники переживали, что замешенное тесто не поднимется, дворники выметали улицы тщательнее, чем всегда, прачки, отглаживавшие рубахи и кафтаны с двойным усердием и блаженной улыбкой, мечтали о последующих днях отдыха. Барабат готовился к торжеству не менее шумно, чем к празднику Касты, отгремевшему несколько месяцев назад.
Дел, как водится, было невпроворот, и потому многим показалось, что в знаменательный день сумерки сгустились над Барабатом раньше обычного. Стоило ли, впрочем, удивляться такому, встречая самую длинную ночь в году?
— Ты готов? — спросил Лето, только что закончив с собственным нарядом, и обернулся.
Омега неторопливо подвязывал широкую красную полосу, расшитую серебристой нитью. Бросил взгляд на Лето из-под тёмных ресниц, не прекращая своего занятия, чтобы посмотреть, какой эффект произведёт его костюм на альфу. Омега прекрасно осознавал, до чего хорошо выглядит в чёрном дхоти и рубахе чуть пониже бёдер.
В самой одежде не было ничего примечательного. Дхоти представлял собой длинный отрез, обёрнутый вокруг талии на манер юбки, чей конец, обычно ярко-контрастирующего оттенка, пропускался между ног позади, поднимая слои спадавшей ткани изящными складками, и крепившийся на поясе, создавая подобие пышных шаровар. Рубашка простого кроя мягко ложилась вдоль изгибов тела, но была до того тонкой, что на груди отчётливо проступали соски. Цвет вороного крыла подчёркивал белизну кожи омеги, а чуть отросшие волосы, кончиками достававшие до плеч, вычесанные и блестящие, превращали Хюрема в обольстительное создание.
В пламени зажжённых свечей Лето показалось, что глаза Хюрема горят алым, заставляя вибрировать его собственное тело в единственно верном порыве.
— Ты… замёрзнешь, — только и выдавил альфа, чувствуя, как краснеет из-за внезапных фантазий: Лето бы с удовольствием снял этот чудесный наряд с омеги, неспешно насладившись особенной ночью.
Хюрем читал мысли любовника, застыв недвижимой скульптурой, и позволял наслаждаться собственным видом всласть. Реальности было всегда непросто соперничать с воображением, но Хюрем приберёг достаточно тузов в рукаве, чтобы ошеломить Лето этим вечером, и одежда была выбрана не случайно.
Омега знал силу впечатления, как и то, что ласкать глаз следует с размеренностью, не давая привычке стереть очарование подобных моментов. Кто-то мог подумать, что красота прячется в постоянном совершенстве — и ошибся бы. Наоборот, дело было в постоянной простоте, неожиданно раскрывавшейся таинственным соцветием в подходящий час.
Лето простоял истуканом несколько нескончаемо долгих мгновений, пока наконец не закрыл рот и не сглотнул, понимая, что только что хотел предложить Хюрему совсем не то развитие вечера, которое предполагал праздник.
— Я сейчас, — вымолвил он, потупил взгляд, стараясь стряхнуть наваждение, и исчез за дверью, оставляя Хюрема более чем довольным произведённым впечатлением.
Омега купался в обожании, горевшем в глазах его мальчишки. Он владел Лето целиком и полностью, и был этим удовлетворён.
Тот вернулся вскоре, неся в руках меховую жилетку. Мех всегда был предметом роскоши, которую нечасто позволяли раджаны, но то, что держал в руках Лето, было великолепием из буро-алой ласки, поймать которую представлялось невероятной удачей, каким бы ловким ни был охотник.
— Где ты это взял? — с любопытством спросил Хюрем, оглаживая рукою мех.
