Герлес сильно удивился бы, узнав, что старший субедар был склонен верить переданным словам. Ведь, в отличие от Герлеса, Карафе было доподлинно известно об истинности, и потому он был почти убеждён, что всё произошло так, как и говорил Хюрем. Умудрённого опытом альфу вряд ли можно было обвинить в простодушии, просто обстоятельств, описанных невольным гонцом, хватало, чтобы сделать определённые выводы, впрочем, нуждавшиеся в подтверждении.
Старший субедар приказал немедленно снарядить небольшой отряд, в задачу которого входило добраться до места как можно скорее и оказать помощь раненым; сомнений в том, что Хюрем, после устроенного, не станет помогать изувеченным раджанам, не было. Вторая, более многочисленная единица пойдет следом, прихватив пару лучших лекарей Барабата со всевозможным скарбом, для помощи Лето и возвращения его в город.
Помимо этого, обе группы должны будут охранять наследника. На вопросы двух командиров, что делать с омегой — схватить или убить, если тот окажет сопротивление, старший субедар ответил непреклонно: не трогать и пальцем. Проигнорировав удивлённые взгляды собственных подчинённых, Карафа авторитарно закончил следующим:
— Вы что же, собираетесь драться, когда рядом раненый наследник?
Подвергать жизнь Лето ещё большей опасности никто не торопился. Пыл остыл окончательно, когда Карафа заявил, что разберётся с омегой лично, как только прибудет на место.
Он отправлялся в составе третьего звена, взяв с собой несколько доверенных воинов, готовых сорваться с места по команде. В Барабате старшего субедара задерживали две вещи, одной из которых он собирался заняться в ущерб первой, необходимой по протоколу.
Отправив два отряда и приказав третьему ожидать, из гарнизонов он поднялся в верхнюю анаку, чтобы принести ужасные вести семейству Дорто.
Исидо Дорто часто отсутствовал с поручениями, и сегодня это оказалось, как нельзя кстати. Мидаре Дорто, его супруг, находился дома. Он выглядел удивлённым неожиданным визитом и сразу почувствовал неладное. С трудом дождавшись пока домовой удалится, чтобы заварить чай, Мидаре спросил:
— Что-то случилось?
— Увы… — Зариф Карафа не мог произнести ожидаемую фразу: «всё хорошо с твоим мужем и сыном, я пришёл вот по какому делу…». — Мне жаль, Мидаре. Дух Толедо забрал к себе Великий Аум.
Омега раскрыл было рот, втягивая воздух, да так и замер. Глаза его округлились в немом оцепенении. Старшему субедару не раз приходилось доставлять эту весть родным и близким, и потому он точно знал — в такой момент нужно рубить с плеча, не растягивая мучение, ведь всё действительно было кончено.
Чай так и не появился. Стенания Мидаре наверняка были слышны во всём доме. После того, как первый приступ горя уступил беспомощной слабости, омега уставился на Карафу невидящим взором и спросил, что произошло.
Не следовало недооценивать омег-раджанов, тем более тех, кто гордился долгом мужей и сыновей. Нет, они не вырастали бессердечными и чопорными куклами, наоборот, с самого детства знали, что воины гибнут в сражении. Такова жизнь. И Мидаре Дорто не был исключением.
Зариф Карафа рассказал историю сухо. Никаких подробностей он пока не знал и не хотел сочинять для убитого скорбным известием Мидаре ничего, от чего потом пришлось бы отказываться.
— Я уже послал туда воинов и вскоре отправлюсь следом, — закончил Карафа, и в комнате повисла давящая тишина.
Горделивый и величественный Мидаре Дорто, казалось, постарел за время разговора, до того измождённым и обессиленным он выглядел.
— Я искренне соболезную и разделяю твоё горе, Мидаре. Я знаю, как ты любил сына, — произнёс Карафа, не кривя душой: он отлично понимал каково это — терять близких. — Мне жаль, что Толедо постигла такая участь. Он был ещё слишком молод и наверняка ничем не заслужил смерть. Как только Лето будет в состоянии говорить, мы узнаем, что случилось, и я расскажу тебе всё, даю слово.
— Я знаю… — прозвучал голос, заставивший обернуться Карафу и Мидаре.
В проходе, ведущем во внутреннюю часть дома, застыл Виро. На лице его не было краски. Побелели даже губы, и теперь, из-за необычно светлых волос, омега походил на призрака, пусть глаза его были открыты и полны невысказанного чувства, которое вот-вот должно было сломить плотину и выплеснуться наружу.
— Я знаю, что случилось, — прохрипел он. — Это я… — он посмотрел на родителя и глаза его наполнились влагой, — это я виноват в смерти Толедо!
Карафа видел, что Мидаре смотрит в ответ растерянно, не понимая, о чём тот говорит.
— Виро… — начал было Мидаре, собираясь утешить сражённого горем сына.
— Это я… — не дал говорить омега, растерянно оглядевшись, словно слышал голос, но доносился он не из его уст.
— Виро, — Мидаре раскрыл руки, чтобы принять того в свои объятья и утешить: юный омега явно переживал трагедию по-своему, выкрикивая странные фразы, обвиняя себя.
Подросток отшатнулся, словно от удара, не думая подходить ближе; закусил губу до крови, пытаясь удержать срывавшиеся с ресниц слёзы.
— Я виноват, па-ап.
