Она стоит спиной к моему столу, поскольку на сей раз жертва не я. Под лёгкой тканью, подобно коротко подрезанным крылышкам, торчат сердитые девичьи лопатки.
Тот, к кому обращаются, поднимает от бумаг исполненное благородства лицо. Глаза – ласковы, голос – обворожителен и хорошо поставлен:
– Вам уже говорили сегодня, что вы прекрасно выглядите?
– Нет! – скрежещет она.
– Так я и думал… – с прискорбием изрекает он. – Чёрствые люди…
– Вам придётся написать объяснительную записку!
Я вздыхаю украдкой. «Написать записку…» «Остановить на остановке…» О современный язык!
– Пожалуйста, – галантно отзывается мой сослуживец. – Я и в письменном виде готов подтвердить, что выглядите вы сегодня потрясающе…
Поганка открывает рот, однако немеет, вспыхивает и, гневно чеканя шаги, покидает помещение. Директрисе жаловаться пошла.
– Как это у тебя получается? – с завистью говорю я. – Научил бы…
– Учись, – великодушно разрешает он.
Отправляет рукопись в папку, завязывает тесёмки и, подперев кулаком щёку, принимается меня разглядывать.
– Достала? – спрашивает он с сочувствием.
– Да не то слово…
– Обедать идёшь?
– Что-то не хочется… Жарко.
Дверь и оба окна раскрыты настежь, по кабинету гуляют горячие сквозняки. Представляю, что делается на улице!
– Может, сгуляем в скверик, к фонтану? – предлагает он. – Кваску хлебнём. Ледяного…
Импозантен до изнеможения. На службу неизменно является в белом эстрадном пиджаке. Когда-то работал в филармонии, не знаю кем – поговаривают, что конферансье. Потом был уволен, основал фирму, быстро прогорел. Покрутился-покрутился – и к нам.
Лентяй и аккуратист. Порядок на столе и в столе поддерживает идеальный. Очень любит точить карандаши. Вручную, естественно. Точилок не признаёт – говорит, угол в них не тот.
Издательские дамы при виде его млеют (директриса в их числе), но и у мужчин, коих легко по пальцам перечесть, бывший артист филармонии раздражения не вызывает.
Я в самом деле не собирался выходить в это лютое пекло, разве что на перекур, но когда тебя приглашают столь дружески и непринуждённо – поди откажись!
В скверике и впрямь дышалось полегче: над газонами клубилась водяная пыль, то и дело сносимая на нас ветерком, бурлил фонтан. Мы остановились у палатки, хлебнули кваску – пусть не ледяного, но довольно-таки прохладного.
– Ага… – сказал он вдруг, высмотрев кого-то в проеденной солнцем древесной тени. – Стало быть, не зря шли…
И увлёк меня к лавке, на которой одиноко восседал старичок с палочкой. Умильный такой старичок: хрупенький, седенький, с глянцевой розовой пролысинкой на темечке. Увидев нас, разулыбался.
– А-а… – ликующе возгласил он. – Здравствуйте, Пётр… И вы… э-э…
Старичок вопросительно поглядел на меня.
Я представился.
– И вы, Глеб, здравствуйте… А то я уж тут, знаете, заскучал… Странный день: не подходит никто и не подходит… Чем порадуете сегодня?
– Так, чепуха, Ростислав Игнатьич, – небрежно молвил мой коллега Пётр, присаживаясь рядом со старичком. – Ничего особо душераздирающего… Давай, – шепнул он мне.
Я не понял.
– Рассказывай давай, – пояснил Пётр.
– О чём?
– О нашей юной гадюке. Как она тебя достала… и вообще…
– Зачем?
– Затем, что Ростислав Игнатьич любит такие истории. Имей же наконец уважение к старшим!.. Чего стоишь столбом? Присаживайся и приступай…
И столь сильна была его харизма, что я против воли подсел к старичку с другой стороны и, чувствуя себя до крайности неловко, приступил. Ну как это, представьте, взять вдруг и начать жаловаться чужому человеку на свои беды! Поначалу я запинался, вопросительно взглядывал на Петра (тот ободряюще кивал), но мало-помалу разошёлся, речь стала поживее, откуда-то взялась патетика, пару раз даже проскочило крепкое словцо.
Наконец иссяк.
Старичок кивал, мечтательно глядя на пелену водяной пыли над газоном напротив. Я опять покосился на Петра, и мне показалось, что сослуживец мой несколько напряжён. Он явно ждал ответа.
Наконец Ростислав Игнатьич перестал кивать, вздохнул.
– Да… – с пониманием молвил он. – Печально, печально… А что бы вы хотели, Глеб? Чтобы вашу обидчицу уволили? Или чтобы она под машину угодила?..
Я возмутился:
– Упаси боже! За кого вы меня принимаете? Пусть себе живёт… лишь бы не доставала…
– Да вы не волнуйтесь, – утешил он. – Бывает и хуже… Вы, главное, не расстраивайтесь… Думаю, утрясётся…
– Спасибо! – отрывисто сказал Пётр и встал. – Всего вам доброго, Ростислав Игнатьич!
Поднял меня за руку с лавки и потащил к фонтану.
– Что это было? – ошалело спросил я, пытаясь оглянуться.
– Подождём до завтра, – с загадочным видом изронил Пётр.
Ютится наше «Издательство» в двухэтажном ветхом особнячке. Я уже с двумя коллегами побился об заклад относительно того, что именно развалится быстрее: сам домишко или обитающее в нём учреждение. Произойдёт сие, по моим прикидкам, через пару-тройку лет, а пока будем довольны иллюзией рабочего места, а временами даже иллюзией зарплаты… Ах, если бы этим была довольна ещё и моя супруга!
