– Поделом вам, теплынцы! – злорадствовал тот. – Как в ополчение идти, постоять за красно солнышко, за князя со княгинею – сразу все по-за печью схоронились, ломом не выломишь! Сабельки Ахтаковой боязно… Пусть-де Шумок с Ахтаком тягается!
– Да полно тебе молоть-то! – не стерпев, запыхтел огромный косолапый Плоскыня. – Мельница ты безоброчна! Наслышаны мы, наслышаны, как вы с речки со Сволочи ноги уносили… На торгу про то был указ бирючами оглашён… А не иди супротив царя-батюшки! Зря, что ли, бес кочергой вас употчевал?
Храбры переглянулись. Один из них приблизился к Плоскыне, тронул за окатистое плечо.
– Слышь, берендей, – как бы невзначай обронил он негромко, но со значением. – Ты язык-то попридержи… А то укоротим язык-то…
– Бес? – взвыл Шумок, присевши. – Это кого же из нас он кочергой употчевал? Ахтака он употчевал, вот кого! А ты мне – указ! Да что мне твой указ? Коли нет души, так что хошь пиши! А сам ты это видел? Ты там был? – И Шумок с треском рванул ожерелье[62] рубахи. – Я там был! И Кудыка там был! Ну и где теперь Кудыка? Звери лесные съели… Докука был! Где теперь Докука?
Вновь послышались бабьи всхлипы и причитания.
– Ой, лишенько-о…
Голос был вроде бы Купавин.
– Знала б кого – коромыслом убила…
По тому берегу Вытеклы медленно полз с верховьев зольный обоз. Снег сошёл, и головастые лошадёнки еле тащили волоком гружённые доверху сани. Судя по тому, что коробов было семь, а возчиков всего пять, это возвращались с Теплынь-озера те самые сволочане, которых древорезы сперва прибили, потом приодели. На сей раз обозники выбрали кружной путь, подале от слободки, то ли избегая встреч с теплынцами, то ли просто надеясь пройти через княжьи земли беспошлинно.
Надежда не сбылась: из-за бурелома выступили трое храбров и сделали им знак остановиться. Один принялся толковать о чём-то с вожаком обоза, а двое других побежали зачем-то шарить в санях и тыкать сабельками в золу. Однако мало кто глазел на них с этого берега. Не до того было…
– Ой, лишенько…
– Лишенько? – неистово вскричал Шумок, сорвал шапку и, осмотрительно выбравшись на сухое, метнул под ноги. – Врёшь, Купава! Главное-то лихо ещё впереди!
Народу вокруг собиралось всё больше и больше. Дурак – он давку любит.
– Эка! Невидаль! – надсаживался никем не останавливаемый Шумок. – Ну, загнали в лес Кудыку! Ну, Докуку в бадью кинули! Ну, Шумка завтра затопчете – за правду! Новые народятся! А вот ежели царь на князюшку нашего опалу положит – вот оно, лишенько-то! Вот когда взвоете!
– Дык… – ошеломлённо молвил Плоскыня. – Зачинщиков-то кто велел выдать? Сам князюшка и велел…
Воззрился на беспокойно шевельнувшихся храбров и продолжить не дерзнул.
– Навет! – Шумок вскинулся на цыпочки. – С той самой лютой битвы князюшка личика своего не казал! А про зачинщиков нам по письменному прочитали!
Толпа всколыхнулась, загомонила растерянно:
– А и правда, братие!
– Как не видели? А на пиру в боярском тереме? Вон Брусило видел – через ограду…
– Да в тереме – что в тереме? Раньше-то князюшка, что ни день, в слободку наезжал!
– Неужто под стражей держат?
– Эй, храбры! Чего молчите? Что с князюшкой нашим?
Храбры помялись, совсем поскучнели.
– Да ни под какой он не под стражей… – нехотя отозвался старый седатый храбр, именем Несусвет. – Гневается на него царь-батюшка, это верно… Вот и кручинится князюшка-то наш, сам из горницы не выходит…
– За вас, мохнорылых, сердечко надрывает! – со слёзным звоном в голосе пояснил Шумок. – Ночами, чай, не спит! Вот так, теплынцы! Были княжьи, станем царские…
– Да ты что такое говоришь-то? – опомнившись, взревел законолюбивый Плоскыня. – Мы и так от роду царские! Бей его, берендеи!
Древорез кинулся на смутьяна и, к удивлению своему, впервые поддержан не был. Мало того, справа его оплели по уху, слева огорчили притузком, потом умелым взмахом коромысла положили в грязь и принялись охаживать чем ни попадя. Плоскыня был настолько ошарашен, что даже не отбивался. Но тут, смекнув, что может лишиться мужа, заголосила Купава, и храбры со вздохом сожаления двинулись вперевалочку к месту расправы. Помятого Плоскыню отняли, поставили на ноги и, прочистив ему затрещиной мозги, стали вязать как зачинщика смуты.
Расплёскивая полозьями весеннюю жижу, подлетели влекомые крепкой чалой лошадкой лёгкие санки.
– Тпру!
Седок откинулся, натягивая вожжи. Ворот – козырем, горлатная шапка… Боярин.
– Чурилу с Нахалком видел кто-нибудь?
Блуд Чадович был не на шутку встревожен.
Храбры опешили, призадумались. Стоящий простоволосо народ насторожил уши.
– Да намедни в гридницу боярышня приходила… – осторожно покашливая, отозвался старый седатый храбр. – Вроде идти куда-то мыслила… Ну и, стало быть, велела сопровождать… А потом – даже и не знаю… Что-то не видать ни того ни другого…
– Сопровождать велела? – Боярин насупился. – А почему им?
Храбр покряхтел, помялся.
– Да насчёт Докуки пытала… – признался он с неохотою. – Ну, того, что сечь тогда собирались… А Чурило с Нахалком, вишь, возьми да и скажи: знаем, гуляли, мол, с ним вместе…
