– Да катись оно по кочкам, ваше солнышко! – зло отвечала боярышня розмыслу. – Почто Докуку мово под землю упрятали?
Розмысл отвернул нос, закашлялся.
– Давай-ка так, Забава… – недовольно сказал он. – Ты светоч-то притуши, притуши… Нельзя здесь с голым огнём… Храбрам своим вели, чтобы кудесников развязали, и пойдём потолкуем. – Взглянул на боярышню и предостерегающе вскинул ладошку. – Не перечь! Скоро, я так понимаю, и дядюшка твой сюда нагрянет…
– Сюда?! – ужаснулась Шалава Непутятична. – Ой!
Всё-таки перед дядюшкой своим она хоть какой-то страх да испытывала, поскольку молча позволила себя разоружить и последовала за Лютом Незнамычем в глубокие недра скудно освещённой пещеры. Что же до грозного дядюшки, то он их, оказывается, поджидал уже в клети розмысла. Увидев переступающую порог племянницу, побагровел и, выкатив очи, шумно поднялся с лавки.
– На засов тебя! – прохрипел он. – На щеколду железную! Ты что надумала? Весь наш род сгубить хочешь? Ты у меня теперь за дверной косяк – ни шагу!
– Терем подпалю, – безразлично пообещала в ответ уставшая, видать, от переживаний племянница.
– Ах, терем? – вскинулся Блуд Чадович. – А вот не видать тебе терема, выдроглазая! Отдам Люту Незнамычу, будешь с девками идольцев по дюжинам раскладывать!
– Э, нет! – решительно сказал розмысл и прошёл за стол. – Только на раскладке её и недоставало! Хватит с нас одного Докуки…
– Пойду я, Лют Незнамыч… – сказал угрюмый сотник. – Там оно уже третий час на скате стоит…
– Иди, Чурыня… – Розмысл махнул ручкой и, дождавшись, когда дверь за сотником закроется, повернулся к тяжело дышащему боярину. – На три часа из-за неё ночь задержали! Зла не хватает… Что будем делать?
– Докуку отдайте… – скрипуче произнесла боярышня.
– У-убью! – взревел Блуд Чадович, вознося над головой тяжеленные кулачищи.
Шалава Непутятична, упрямо надув губки, глядела в потолок.
– В общем-то, я не против… – промямлил розмысл, осторожно поглядывая то на дядюшку, то на племянницу. – Мне этот Докука тоже уже всю плешь проел… Сам бы я отпустил его с удовольствием. Только вот как бы это сделать… э-э-э…
Боярин повернулся столь резко, что мотнулись связанные за спиной рукава охабня.
– Да никак!
– Почему?
– Перво-наперво удавлю его собственными руками!
– Хм… – Розмысл озабоченно огладил плешь. – А ещё почему?
Боярин запыхтел, успокаиваясь:
– Потому что и без меня удавят!
– Кто же?
– Дельцы заплечные! Докука-то в зачинщиках смуты числится! С Кудыкой на пару…
– Да, это уже сложнее… – вынужден был признать розмысл. – А ещё?
– Да вся округа уже знает, что его в бадье спустили! Бабы в слободке второй день воют… Шутка, что ли? Такого счастья лишились!
– Врёшь!
Шалава Непутятична полыхнула очами.
– Молчи!
Боярин снова вознёс кулаки.
И быть бы розмыслу свидетелем ещё одного семейного раздора, кабы не постучал в дверь встревоженный Чурыня. При виде сотника у розмысла с отвислых щёк сбежали остатки румянца.
– Что ещё стряслось? Ты почему вернулся? Прокатка не пошла?
– Да нет… – смущённо отозвался тот. – Прокатка-то – что прокатка? Тут две новости у меня, Лют Незнамыч… – Чурыня замялся вновь. – Даже и не знаю, с которой начать…
– С главной начни.
Угрюмый Чурыня покосился с сомнением на боярышню, потом подался к столу и проговорил, таинственно понизив голос:
– Сам пожаловал…
– Столпосвят?! – Жиденькие брови розмысла взбежали едва ли не выше лба. – Так что же ты мешкаешь? Давай веди его сюда!
Чурыня вышел. Все трое обменялись изумлёнными взглядами. Лют Незнамыч заранее встал и выбрался из-за стола.
– С чего бы это он? – видимо перетрусив, пробормотал Блуд Чадович. – Припасы вроде поставлены вовремя были…
Розмысл в тревожном недоумении пожал плечами. Вскоре дверь отворилась, и в клеть, сильно пригнувшись, ступил смуглый и дородный теплынский князь Столпосвят, сопровождаемый по пятам Чурыней. По обыкновению, заговорил не сразу. Постоял, развесив дремучие брови и скорбно сложив губы. Потом вроде очнулся и, обведя склонённые головы мудрым усталым взором, остановил его, как ни странно, на Шалаве Непутятичне.
– Так-то вот, красна девица… – проникновенно, с горечью рёк князюшка. – Без милого дружка, чай, и жизнь не мила?
Малость ошалевшие от такого зачина, боярин Блуд Чадович и племянница его попридержали головы в поклоне, поскольку смотреть вытараской на князя было бы неприлично. Впрочем, Лют Незнамыч тоже был несколько озадачен.
– С ночью из-за неё сильно протянете? – поворотясь к нему, полюбопытствовал князюшка.
– Самое меньшее часа на два, княже, – со вздохом отозвался розмысл. – Да может, ещё и третий набежит…
– Да-а… – раздумчиво, со сдержанной печалью протянул смуглый красавец-князь, оглаживая широкой десницей чёрно-серебряную окладистую бороду. – Ледок, стало быть, опять поутру, заморозки… А народ-то! – Он вскинул тёмные выпуклые глаза и пытливо оглядел каждого по очереди. – Народ-то ведь – он не дурак… Это мы его подчас дураком полагаем, а народ – не-ет, далеко не дурак… Народ – он не хуже нас с вами понимает, что вокруг-то деется… и почему…
