– А ну отыскать мне сей миг обоих! – гаркнул боярин, наливаясь кровью. – Хоть из-под земли, а достать! И вы тоже ищите! – обернулся он к слобожанам.
Храбры бросили недовязанного Плоскыню и побежали, чавкая сапожищами, кто куда. Люд поспешно нахлобучил шапки и тоже рассеялся. Заливисто ржанула чалая лошадка, унося по грязи боярские санки. На истоптанной в слякоть улочке остались трое: Шумок, Плоскыня да жена его Купава, взвывшая вдруг пуще прежнего.
– Молчи, дура! – покряхтывая от принятых беспричинно побоев, в сердцах бросил ей Плоскыня. – Как ни надседайся, а доброй свиньи не переголосишь!
Купава примолкла, подняла вывалянные в грязи бадейки и, вздевши их на коромысло, нетвёрдо двинулась к Вытекле.
– Ой, лишенько… – всхлипнула она напоследок.
– Да не убивайся ты так, – заметил Шумок, наблюдая, как Плоскыня, обиженно сопя, оглядывает испачканную одёжку. – Грязь не сало, потёр – и отстало… Пойдём-ка лучше, брат, кружало навестим…
– Да не на что, – буркнул Плоскыня. – Третий уж день никто берендеек не заказывает…
– А угощу!
И подброшенная с грязной ладони кувыркнулась, сверкнула в воздухе серебром греческая монетка.
– Да ты разбогател никак? – вытаращился на Шумка Плоскыня.
Тот лишь осклабился и шало подмигнул в ответ.
– Поколе за правду платят, – загадочно изрёк он, – потоле она и жива!
– Али моя плешь наковальня, что всяк в неё толчёт?
С перекошенным личиком Лют Незнамыч метался по клети и потрясал кулачонками перед вежливо отклоняющимся Чурыней, а один раз чуть было даже не пнул с досады хитрый резной снарядец, снятый со стола и задвинутый в угол.
– И это волхвы? – в ужасе вопрошал он. – Это кудесники? Какая-то девка приходит среди ночи, вяжет обоих…
– Да девка-то – боярская племянница, – весь пожимаясь от неловкости, вступился было за кудесников хмурый немилорожий Чурыня. – Храбров с собой привела…
– Чурыня! – Розмысл вне себя топнул ножкой. – Да ты… Ты послушай, послушай сам, что говоришь-то! Храбров на капище привести! Волхвов связать! Это же всякого страха лишиться надо! Раньше кудесник, бывало, только посохом стукнет, а у берендеев уже и поджилки дрожат… Распустил ты людишек, Чурыня! Распустил!
– Ну, неправда твоя, Лют Незнамыч! – обиделся сотник. – Да разве же я над волхвами поставлен? А на погрузке у меня все по струнке ходят…
– По струнке? А этот твой брылотряс? Как его хоть зовут-то?
– Воробей… – нехотя отозвался Чурыня.
– Да что у тебя там птичник, что ли? – пронзительно завопил Лют Незнамыч. – Воробьи, Соловьи всякие!
– Воробей – мой… – Упрямо набычившись, Чурыня гнул своё. – А за кудесника я не в ответе…
Розмысл его, однако, не расслышал – уши, видать, заложило от собственного крика.
– Почему у Родислава Бутыча на участке порядок? – малость уже подзадохнувшись, продолжал он. – Почему у Завида Хотеныча никогда ничего не стрясётся? Почему у нас одних такая неразбериха? На голову сторожу девка с голым огнём спускается, а ему и невдомёк! Спал твой Воробей? Говори: спал?
– Да не спал он, Лют Незнамыч! Опешил просто… Обратно-то, чай, в колодец бадью не запихнёшь!
Розмысл замолчал, отдуваясь и ворочая глазами. Приходил вроде в себя…
– Ладно… – рёк он наконец, садясь за стол и судорожно раздвигая грамоты и берестяные письма. – Загадал ты мне, Чурыня, загадку… Давай раздумывать. Людей поднял?
– Поднять-то поднял… Даже со ската снял… Вода-песок наготове… А вот близко подходить пока не велел…
– Почему?
– Увидит – всполошится… Ткнёт с перепугу огнём в поленницу – склад разом и полыхнёт…
– Может, оно и правильно… – пробормотал розмысл, тревожно оглаживая выпуклую плешь. – А что, ежели так? Заговорить ей зубы – да и того… Светоч отнять, а саму – сюда, к нам? На раскладке тоже народишку маловато…
– Там ещё храбры наверху? – мрачно напомнил Чурыня.
– Много?
– Двое… И погорелец к ним какой-то прибился…
Лют Незнамыч досадливо прицыкнул и ущипнул себя за реденькую бородёнку.
– Ну а что они могут-то, храбры? – раздражённо осведомился он. – Ушла девка в навий мир. С кого тут спрос?
– Так она же Блуду Чадовичу племянницей доводится! А он нам съестные припасы поставляет… по царскому указу… Уж этот-то сразу смекнёт, с кого спрос…
Розмысл взялся за плешь обеими руками.
– Выпустить людей через соседний колодец? – без особой надежды в голосе предположил он. – Подобраться к капищу до света, напасть врасплох – и в бадью всех троих с этим… с погорельцем? Или кто-нибудь ещё знает?
– Девкам сенным она сказала… – со вздохом ответил Чурыня. – Если не врёт, конечно…
– Худо! – Лют Незнамыч сорвал кулачки с плеши и стукнул в стол. – Завтра, почитай, всей слободке ведомо станет… А уж боярину – в первую голову…
Дверь приоткрылась, и в клеть просунулись встрёпанные патлы обезумевшего мужичонки.
– Лют Незнамыч, – проскулил он, вылупив наслезённые глаза. – Там боярышня бесится… Поджигать хочет…
Розмысл стёр его единым взором и, болезненно покряхтывая, поднялся с лавки.
– Ну что ж… – процедил он. – Когда ни умирать, а день терять… Надо идти…
