— Значит, так, Кудыка! Люту Незнамычу я тебя не отдам… Как это у вас наверху говорится: мимо пройдёшь — дураком назовут?.. — Снова изогнул на мгновение рот в змеиной улыбке и далее заговорил отрывисто, кратко, словно гвозди вбивал: — Останешься у меня. Участок наш — от заката до изворота… Участок — сложный, предупреждаю, снасти лажены своедуром, так что готовь смекалку… Станет Лют Незнамыч переманивать — не вздумай соблазниться. И вообще за изворот — ни шагу! Узнаю — язык ниже пяток пришью!.. — Тут розмысл приостановился и поглядел Кудыке в глаза, давая понять, что насчёт языка не шутит. — Ухмыла я с золы снимаю. Походишь с ним, посмотришь. Что непонятно — спрашивай смело. Хоть он и пьяница, а дело знает… Да! Ещё возьмёшь у ключника Устав Работ — и чтобы вызубрил до последней буквицы. — Завид Хотеныч замолчал и, оборотившись к Чернаве, смерил её недовольным оком. — А вот как с тобой, красавица, быть?.. Счёту навычна?
Та надменно поджала губы.
— Да уж на торгу не обсчитаюсь…
Розмысл подумал.
— Ладно! — проворчал он. — Поставлю на раскладку: будешь чурки раскидывать. Дюжинами. Лёгкие — влево, полновесные — вправо…
Ночь была чёрная, непрозрачная, без единого гвоздика в небе.
«Влюбилась — как рожей в сажу влепилась», — пришло на ум боярышне Забаве, которую вся округа с некоторых пор звала за глаза Шалавой Непутятичной.
— Чурило!.. — обеспокоенно шепнула она. — А ну потрогай: погорелец не отвязался ли?..
Ухватистая пятерня с готовностью лапнула её за высоку грудь и тут же получила хлёсткую затрещину. Чурило крякнул.
— Виноват, ощупался… — смущённо пробормотал он.
— Да тут я, тут, боярышня… — послышался совсем рядом унылый голос захваченного в развалинах погорельца. — Чего уж там отвязываться?.. Всё равно ведь сыщете…
Впереди шуршал незримой травой незримый храбр Нахалко, коему велено было разведывать ведущую к капищу стёжку. Понятно, что, кабы не Шалава Непутятична (катись она под гору вместе со своим зазнобушкой!), оба храбра и близко бы не решились подступить в такую темь к развалинам. А про огороженную страхом Ярилину Дорогу и говорить нечего… И тот, и другой не раз уже помянули, верно, недобрым словом и кружало, где они бражничали с древорезами, и саму встречу с синеглазым ленивым красавцем, будь он неладен!..
А главное, конечно, кляли храбры собственные свои не в меру проворные языки. Угораздило же обоих, в самом деле, выскочить наперёд: знаем, мол, боярышня, как не знать!.. Не одну ендову зелена вина с тем Докукой раскушали…
Вот и раскушивай теперь…
Думали сначала, что боярская племянница просто затеялась изловить вожака чумазых да и расспросить в теремных погребах о ладушке о своём. Ну это — ладно, дело привычное: унянчали дитятку, даже и не пикнул. Пикни попробуй — с кляпом-то во рту!.. А как выспросили — новая дурь нашла: подавай ей волхвов — тех самых, что Докуку её ненаглядного под землю к навьим душам спускали! С простыми-то бабами беда, а уж с боярышней — вдвое…
— Нашарил… — радостно шепнул незримый храбр Нахалко. — Вот оно, капище… Камушек…
И впрямь — кончилась травка, пошла мостовая. Осторожно, опасаясь угодить ненароком в жертвенный колодезь, двинулись в обход выложенной замшелыми голышами площади, пока за частоколом резных идолов не наткнулись на малую избёнку, где держали опочив волхвы.
Дрыхли кудесники без задних ног, двери не замыкая. Да и зачем? Кому бы это в голову взбрело среди ночи гулять по запретной для всех Ярилиной Дороге?
Взбрело, однако…
— Ты, Чурило, руби искру и вздувай огонь, — тихо приказала отчаянная боярышня. — Только подальше отойди, чтоб ненароком не услышали… А ты, Нахалко, готовь ремни. Вязать будем…
— Матушка… — выговорил, разом весь обмякши, Чурило.
— Делай что велено! А не сделаешь — скажу дядюшке, будто вы тут со мной насильно грех сотворили…
И ведь не шутила боярышня, ой, не шутила… Пошатываясь и мысленно поскуливая о пропащей своей головушке, старый храбр вместе с привязанным к нему погорельцем отступил шагов на десять и высек огонь. Нахалко торопливо шуршал ремнями. Понимал пострел: насчёт Чурилы боярин, может, и усомнится, а вот ему, молодому да курносому, точно несдобровать…
С кудесниками, противу ожиданий, обошлось даже проще, чем с чумазым вожаком, — пробудились они уже связанными. Чурило вставил лучину в светец, и жёлтый огонёк явил их заспанные изумлённые рожи.
— Ну, вы! Волхвы тряпочные!.. — вконец утратив девичью стыдливость, процедила Шалава Непутятична. — Сказывайте, куда мово Докуку подевали!..
— Ты что это, девка?.. — моргая, проговорил один из них. — Ты куда ворвалась? Солнышка, что ли, не боишься?..
— Да что мне ваше солнышко? — неистово крикнула боярышня и вдруг заголосила, подхватив себя под рёбрышки и запрокинув бело личико: — Постеля холодна, одеялочко заиндевело!..
Волхвы тревожно переглянулись, сообразив, видать, что дело-то серьёзное.
— А главный ваш где? — озираясь, спросил негромко Нахалко. — Почему двое?.. Убёг, что ли, Соловей?..
— Тоже в навий мир взяли… — хмуро ответил кудесник.
