— Но если ты думаешь, что убить человека — это легко и просто, то ошибаешься, — Алекс продолжил, предварительно сделав несколько глубоких затяжек. — Я солдат, а не палач, Катерина. Поэтому могу с уверенностью сказать, что понесли наказание только виновные, и в каждом определенном случае я запросто могу доказать их вину. Да, я не расстреливал их напрямую, но от меня зависели судьбы тех людей, — он горько усмехнулся каким-то своим мыслям, отвел взгляд в сторону, а затем нервно провел рукой по волосам, слегка взъерошив русые концы. — Понимаю, звучит как глупое оправдание… но это жизнь, и я не хочу тебе лгать.
— Среди них… среди убитых были женщины и дети? — мрачно спросила я, не в силах взглянуть ему в глаза.
— К счастью, дети не попадали под следствие. А вот женщины… Я руководил казнью двух девушек, которые соблазняли солдат и офицеров Вермахта, а после жестоко убивали их, — признался Мюллер, стряхнув сигарету в пепельницу. — Они состояли в местном подполье, и было им не больше тридцати. У одной из них остался двухгодовалый сын.
— Какой ужас… Господи, зачем ты все это… зачем рассказываешь в таких подробностях? — промямлила я, опустив лицо в ладони.
Алекс молча разлил небольшую порцию коньяка по стаканам, и протянул один из них мне. Я схватила его дрожащей рукой и мигом осушила содержимое, даже не поморщившись.
— Ты сама просила рассказать об этом. Не стоило было спрашивать, если не готова к правде, — сухо процедил офицер, пристально разглядывая мое лицо. — И к тому же, не хочу, чтобы ты питала какие-то иллюзии на мой счет. Говорю все как есть, без прикрас. Я хочу, чтобы ты, наконец, уяснила одну простую вещь. Не все немцы поголовно безжалостные нацисты. Точно также, как и не все нацисты — немцы. Я видел с какой жестокостью эстонские и латышские полицаи расправлялись с соотечественниками. Видел, как поляки-предатели сдавали своих же соседей, грабили и убивали их, в угоду новой власти. Я собственными глазами видел, как немецкие генералы беспощадно и безжалостно расстреливали евреев, цыган и просто тех, кто неправильным образом посмотрел в их сторону. Но я также видел, как простые рядовые и даже офицеры заступались за невинных граждан. Я собственноручно вытаскивал из петли нескольких невинно осужденных. А один раз даже отказался выполнять каприз генерала и стрелять в еврейских детей. Он назвал меня тогда предателем, мягкотелым и… как же еще… А, ну конечно, офицером, который позорит немецкие погоны, — Мюллер горько усмехнулся. — Понимаешь, для таких людей добродетель, честь и сострадание — синонимы предательства и проявления слабости. Люди, которые ослеплены идеологией… сошли с ума. Война раскрывает самые грязные пороки человека. Особенно это заметно в критической ситуации. Есть большая разница просто застрелить человека с первого раза или же всадить в него несколько пуль, с удовольствием наблюдать как он захлебывается собственной кровью, а после хладнокровно добить его штыками. Так делают настоящие садисты, которые возбуждаются при одном только виде крови. И таких на войне много, Катарина. В мирное время, в большинстве случаев, они никак не проявляли свои наклонности. Но, побывав на войне, и в особенности получив офицерский чин и хоть какую-то власть, им сносит крышу. Они не щадят ни врагов, ни своих. Такими управляет только жажда крови…
— Кристоф… Ты про него говоришь? — тоненьким голоском пропищала я, запнувшись на ровном месте от волнения. — Он чудовище! Настоящий безжалостный фашист… Ему неведомы сочувствие и сострадание!
— И он в том числе… И кстати, чтобы ты знала… немцы обижаются, когда их называют фашистами. Они с гордостью говорят: не смейте путать нас с какими-то итальяшками.
На его лице промелькнула тень грустной улыбки, а я тяжело выдохнула и нервно провела рукой по лицу.
— Спасибо… что поделился. Чтобы рассказать такую чудовищную правду — нужна смелость. Война она ведь… она не разбирает кто хороший, а кто плохой. Она всех стрижет под одну гребенку.
Алекс задумчиво кивнул, и некоторое время гипнотизировал стол опустошенным взглядом. Он сглотнул слюну, на мгновение прикрыл веки и тихо произнес:
— Мне трудно об этом говорить, но Амалия мне частенько снится после того, как я узнал, что она… погибла. В каждом сне я пытаюсь сорвать их свадьбу, чтобы спасти ее, но каждый раз не успеваю.
— Ты винишь себя в ее гибели? — осторожно спросила я.
— Я солгал тогда фрау Шульц, что Кристоф достойный жених для Амалии, — признался Мюллер, заглянув мне в глаза. — Уже тогда знал, что Нойманн не самый благородный и надежный человек, но совсем не думал, что он способен на такую жестокость. Вероятно, понадеялся, что он все же полюбит Амалию и сможет защитить ее семью в случае чего… Совесть будет меня грызть похоже… похоже всю жизнь.
— А как же Макс Вальтер? Ты знал, что он… — спросила я, молниеносно вспомнив про него.
— Советский разведчик? — перебил Мюллер со спокойной улыбкой. — Догадывался.
— Но как же… Почему же ты не сдал его? — удивилась я, изумленно похлопав ресницами.
