Орфей, скорее всего, сошел с ума: его песня, похожая на рыдание, рассказывала, что Боги разрешили ему вывести Эвридику из мира теней, но он не выполнил их условия, оглянулся - и потерял ее, теперь уже навсегда...
- Ты что, совсем? - Лон чуть ли не заикаться начал, когда увидел слезы на лице Касс.
Она глядела на него, с трудом отрываясь от видения, не понимая, что происходит.
- Это как называется?
Губы Лона побелели от ярости. - Вот этот кретин произвел на тебя такое впечатление? Я - нет, а он - да?
- О чем ты? - пролепетала Касс и окончательно пришла в себя.
Чем завоевал Орф любовь публики? А его, безусловно, любили. Под аплодисменты, певец кланялся. Вид его говорил о полном отречении от реальности.
- Непостижимо, - только и сказал Лон.
- Знаешь, я его не слышала, - призналась Касс.
- Ничего не потеряла, - отрезал он. - Страсти почему-то ползают... Мраморное тело... Короче, весь идиотский арсенал. - Лон помолчал, потом добавил, уже спокойно: - Ну что ж, послушаем теперь Уэшеми... - и ворчливо добавил: - Раз уж все ударились в поэзию в этом мире... Даже заезжие халдеи...
- Для чего бывает поэзия? - прошептала Касс и с мольбой посмотрела на Лона. - Для чего бывает любовь?
- Для того, чтобы ею заниматься, - не задумываясь, ответил тот. И прибавил: - Тише, послушаем этого, дома поговорим.
С первых же аккордов стало ясно: то, что делал "этот", оказалось совершенно другим и не походило ни на утонченную лирику Лона, ни на вульгарный бред Орфа.
Уэшеми пел высоким, слегка хрипловатым тенором. Первая его песня, о мелочности суеты, наводила на вполне конкретные размышления, все о том же, о чем за минуту до начала его выступления думала Касс. Вернее, беседовали в ее воображении Орфей и Эвридика.
- Вот это техника, - шепнул Лон. - А ты говоришь, Орф.
- Техника? Ты замечаешь только технику? - не удержалась, ахнула Касс.
- А что ж еще? - Лон пожал плечами. - Филосовские трактаты в стихах меня, уж прости великодушно, не очень вдохновляют... А техника игры высокая. Пожалуй, и стихосложения...
Касс почувствовала, что если он сию минуту не замолчит, она сотворит что-то или взорвется от раздражения. Девушка дернула головой в сторону от Лона и, сперва нарочито, а потом по-настоящему внимательно стала слушать и рассматривать Уэшеми.
Лицо его оказалось по-актерски подвижным. Певец смешно изображал разные проявления суеты: лень, ложь, глупость, спесь, зависть, скупость. Когда он дошел до рефрена: "Если только вдуматься", Касс задрожала. Ей показалось, музыкант играет не на тере, а на ней самой: струнный звук забился уже не где-то в стороне, а внутри нее. Конкретные размышления разъехались до неопределенных абстракций, которых она не понимала, только чувствовала всем своим существом.
Вторая песня исполнялась в нервном и быстром ритме. Струны теры едва не лопались под сильными пальцами; в унисон рвались невидимые, но хорошо осязаемые струны в душе Прекрасной Девы.
Звук голоса поэта стал нестерпимо высоким, будто в нем самом билась, рвалась натянутая струна, когда певец передавал полет четырех птиц. "Птица-жалость, птица верность, птица-горестная совесть, птица-честь", которые "от обиды улетают, от обмана умирают" и "лишь одни на слабых крыльях могут жизнь мою пронесть".
Глаза Уэшеми горели мятежным зеленым светом и не имели дна.
Он пел о том, что поэту суждено часто умирать, "чтоб чью-то совесть растревожить", что поэт "должен боль и грех познать, чтоб успокаивать сердца". ***
Трудно было сразу разобраться в смысле этих слов. Над "частым умиранием" еще предстояло подумать, может, раздумывать долго, мучительно. Переносный смысл: всякий раз поэт умирает, когда поет? Буквальный? Поэт умирает много раз? Или все же переносный? Человек умирает много раз, но смерть поэта - нечто другое, отличное от смерти обыкновенных людей?
Нет, дело даже было не в конкретном смысле конкретных слов, в чем-то, совершенно другом. Струнный перебор, особый, не обычный... Тембр голоса, по-особому, трогательный... Ну, и смысл. Конечно, тоже... Или волны... Невидимые, неведомые, настроенные друг на друга волны...
Касс не знала причин сумасшествия, она даже не поняла еще, что сошла с ума. Она вообще не могла понимать, только чувствовать. Что-то раздирало все ее существо, что-то сильное, мучительное, пронзительное, долгое, острое. Она перестала ощущать себя и других, перестала сначала думать, а потом и чувствовать, сама вне своего тела стала одновременно своей болью и своим наслаждением. Она оторвалась от земли, она парила над собой, над другими, - и ничего не видела. Ничего, кроме лица Уэшеми. Вернее, живущих отдельной жизнью огромных зеленых глаз.
В тот самый миг, когда закончилась песня, рухнули неведомые опоры, где-то внутри девушки прорвался и хлынул горячий поток.
Касс оттолкнула кого-то, кто стоял на пути, ей показалось, это была Эрида, быстрее мысли метнулась к ложу, на котором сидел Уэшеми, и упала перед ним на колени.