Она целовала руки поэта, и все более и более ясно видела проступавшую на них кровь, которая сочилась из ран на кистях: очевидно, ладони были пробиты насквозь чем-то крепким и острым.
Уже теряя сознание, Касс почувствовала, что ее оттаскивают и несут куда-то сильные руки. Верно, это были руки Лона Апола.
*** Строчки из песни А. Дольского "Четыре ангела".
Первым включилось зрение.
Из сплошной серой массы стали выявляться отдельные, серые же тени. Постепенно тени обросли плотью, зашевелились, превратились в живую толпу. Должно было пройти некоторое время прежде, чем стало ясно: толпа движется не совсем хаотично, вернее, совсем не хаотично. Река бесцветных призраков текла в одном направлении.
Наконец, опять через некоторое время, на сером фоне проступили пятна других красок. Сперва неброские, они неуверенно крутились в разных местах, будто бы пробуя свои силы. Утвердившись же окончательно в пространстве, стали быстро разрастаться, на ходу оформляясь в рисунки новых очертаний. Получились: белая хламида, темно-бордовый кровоподтек, маслянисто-коричневые глаза, блестящий солнечный зайчик, рыжий металлический шлем.
Солнечный зайчик, едва зафиксировавшись в размерах и форме, встрепенулся, подпрыгнул, забегал. Яркий, неуловимый, мелькал перед глазами по шлему, пока не разбудил осязание.
Выяснилось, что шлем жаркий. И день знойный... Причем, пекло - весомое, густое, плотное: его можно трогать... Но нельзя глотать: обжигает губы, перехватывает дыхание.
Шлем вместе с неугомонным солнечным зайчиком придвинулся так близко, что ослепительное пятно, внезапно приостановив беспорядочные прыжки, разрослось до размеров всего шлема. От сверкнувшей вспышки под веками что-то взорвалось. В результате взрыва обострился слух.
Из нечленораздельного гула толпы стали отчетливо выделяться скрежет доспехов, свист бича, лязг цепей, а еще - крики боли, хриплые ругательства, визгливый смех.
От этого смеха проснулось обоняние. Лучше бы оно не просыпалось. Сразу терпко и отвратительно запахло: потным телом, трухлявым деревом, винным перегаром, гнилью... То ли протухшими продуктами, то ли плохими зубами... То ли вообще какой-то мерзкой дохлятиной...
Забившаяся в рот пыль, смешавшись с мелкими каплями пота на губах, вызвала к жизни последнее из пяти чувств. Резкий, гадкий вкус острой солено-горькой сухости.
Теперь, когда во всех параметрах определились составные части действия, можно было начинать рассматривать всю картину в целом.
- Спокойно. Спокойно. Торопиться не надо. - Откуда-то издалека донесся размеренный голос Лона. - Не гони себя. Жди, когда все само собой сойдется в одно целое, уложится в сознании. Главное, не бойся уйти в кошмар совсем: ты вернешься... Я верну тебя, если что...
Взбаламученная пыль неустойчиво укладывалась на дорогу и была на ощупь похожа на хорошо взбитые сливки, только чуть-чуть полегче, сильно горячее и гораздо темнее... Или на невесомый шелк, в который приятно погружаться глубоко, как можно глубже, босыми ногами. Пыли хватало на все: она устилала землю, скрипела на зубах, неопрятной корой покрывала лица, руки и ноги, а сандалии - сплошным серым налетом.
По дороге брели три окровавленных, измученных побоями, жарой и жаждой человека. Несчастные спотыкались, шатались, падали под тяжестью огромных деревянных крестов. Подгоняемые ударами бичей, через силу поднимались, брели все дальше и дальше вперед.
Двое были разбойниками: силой ножей и мускулов отнимали у людей золото, драгоценности, жизни. Третий был философ и поэт: силой слов помогал людям познать и понять жалость, доброту, понимание.
Двое ненавидели других людей. За свою ненависть они должны были погибнуть. Третий людей любил. За свою любовь он должен был погибнуть наравне с первыми двумя.
До Касс внезапно дошло: все трое не просто обречены на смерть. Они обречены на мучительную смерть. Провидица содрогнулась: она поняла, какая именно смерть была предназначена казнимым.
Вещунья физически, каждой клеткой своего тела чувствовала боль.
Боль висела в воздухе, гнездилась в пыли и в жаре, затекала грязным потом в глаза. Боль струилась в мягких складках несложного платья, плясала на металлическом одеянии солдат. Боль лилась с нещадного солнца захлестывавшим всё и вся потоком. Боль наполнила собой цвета и звуки, заселила каждую частицу пространства и времени.
- Больше не могу, - прошептала Касс. - Не могу больше.
- Спокойно, спокойно, - монотонно повторял Лон. - Ничего на самом деле, не происходит: считай, это только твое воображение.
- Не могу больше.
По всему телу вещуньи пошли крупные судороги, на лице отразилась мука. Девушка дробно зачастила: - не могу больше, не могу больше, не могу больше, не могу...
- Хорошо, - сказал Лон. Он щелкнул пальцами левой руки (правая безотрывно лежала у нее на лбу) и закончил тренировку одним словом: - Домой.
Конвульсии и мука оставляли постепенно.
Касс уже вышла из транса, но видение не хотело отпускать и напоследок билось в ней жестким ознобом. Она сильно дрожала в такт всем телом, - и всё ещё не могла освободиться совсем.