- Вдох, выдох, - размеренно командовал Лон. - Глубокий вдох, длинный выдох...
Знакомые очертания и окраска комнаты, мебели, вещей и предметов, прохлада Лоновской ладони, приятное тепло и уют ложа постепенно ослабили дрожь. В конце концов, вещунья согрелась и стала успокаиваться.
- Видела в цвете? - деловито осведомился Лон.
- Да, - еле слышно произнесла Касс и всё тело опять протянула судорога.
- Ну что ж, вполне прилично, - не заметив, а может, только сделав вид, что не заметил ее смятения, пробормотал Лон. - Не надо только принимать все это близко к сердцу.
Уже смутно, издалека, но все-таки опять Касс увидела:
огромный крест, а на нем - прибитый к этому кресту человек. Несчастный медленно умирает под солнцем. Раскрытый, еще живой, казненный лишен возможности пошевелить рукой, чтобы смахнуть со лба пот или стряхнуть мух.
Внизу - толпа людей.
Они молча стоят и смотрят.
Развлекаются.
Касс застонала.
- Успокойся, - сказал Лон. - Расслабься и успокойся. Вернее, соберись и успокойся. - Лон посмотрел куда-то в сторону и нарочито безразличным голосом произнес: - Насколько я понимаю, ты видела Уэшеми? Это, разумеется, не Орф, но все же...
- Я устала, - с обидой и горечью в голосе выдохнула Касс. Она облизнула губы и таким же, как только что Лон, нарочито безразличным тоном поинтересовалась: - Ты видел то, что видела я?
Поэт не отвечал.
Он принес ей кубок фруктового и, пока она погружалась в сладкую прохладу нектара, включил виз.
Только теперь Касс окончательно пришла в себя. Настолько, чтобы услышать недовольство в его голосе, сообщившем: - Опять. В который раз...
Вроде бы только одна или две музы были на вчерашнем приеме. Запись злосчастного вечера шла по всем программам виза, да к тому же еще с самого утра, с самыми разными комментариями.
Вот и опять: мелькнуло холодное лицо Арса, бесстрастно наблюдавшее неуклюжие пируэты женщины-паука на красивой мозаике пола, а потом Рахел заслонили суетливые тела гномов...
Теперь на экране визжала Фина, рвавшаяся из рук Зева и Эры. Густые, синие, сумасшедшие глаза насквозь прожигали экран. Мать и отец тащили ее, оттаскивали куда-то в тишину. Пытались спасти дочь, а заодно и себя от публичного, на всю Посейдию, позора, от скандала, от истерики. Фина била руками и ногами, все равно, куда, вопила: - Оставьте меня в покое, ненавижу вас всех, ненавижу, ненавижу...
Наконец, в который раз, поплыли лица наблюдателей: каменное - Лона, удовлетворенное - Эриды, недоуменное - Асклепия.
На лице Орфа легко читалось омерзение ко всему на свете.
Рамтей полузакрыл глаза, но это не помогало. Ему все равно не удавалось полностью скрыть стыд. Да, пожалуй, скорее всего, - именно стыд за свою семью был тем ощущением, которое испытывал Рамтей. Надменный, всегда казавшийся бесчувственным исполин.
Мимо Уэшеми камера проехалась, почти не задерживаясь: его ведь еще не знала публика. Но даже и за короткое время не трудно было заметить: лицо молодого халдея не просто выражало сострадание, оно было полно боли. Поэт вздрагивал от каждого удара, как будто Фина избивала не Рахел, а его самого.
А вот и она, Касс: белая, противная... Губы бесформенные, расшлепанные... Она не любила смотреть себя по визу. Впрочем, большинство знакомых разделяло эту неприязнь к своему визовому образу. Считается, что в своем собственном воображении каждый представляется себе другим. Например, Касс никогда даже и не подозревала, что ее глаза могут быть такими неестественно светлыми, такими ненормально огромными.
- Хороша, - не то одобрительно, не то, наоборот, с иронией произнес Лон, и не удосужился уточнить, к кому именно относится замечание. - А Фадита и тут умудрилась отвертеться.
- Да ее же не было, - вспомнила Касс. - Она же потом появилась, когда Орф...
- Знаю, знаю, - перебил Лон и повел плечами. Опять-таки было не понять, отгонял ли он этим жестом образ Фадиты, или пытался отмахнуться от навязчивой идеи сравнения себя и Орфа.
- Скажи, - вдруг попросила Касс: - Ты ведь все еще ее любишь?
Она немного успокоилась и открыто смотрела на друга, в ожидании утвердительного ответа. Получить этот ответ каких-нибудь два-три дня назад представлялось для нее катастрофой, а сейчас она, кажется, еще сильнее, чем раньше боялась, желала услышать его "Да". И чувствовала себя на редкость спокойно.
- Что за глупости, - усмехнулся Лон.
- Отпусти меня, - внезапно для себя самой взмолилась Касс.
- Что за глупости, - повторил поэт со всё той же нелепой усмешкой.
- Я тебя не люблю, - сказала Касс.
- Любит, не любит, ударит, поцелует, - небрежно пропел Лон и ласково посмотрел на нее. - Все это ваши женские глупости.
Он снова усмехнулся: - Нашла же ещё, к кому ревновать...
Касс молчала и смотрела на человека, которого так долго считала любимым, ещё дольше - другом, и который являлся её учителем. Сейчас Прекрасной Деве очень хотелось пожалеть его, уверенного, большого, красивого, сильного. Может, ей всё-таки хотелось, чтобы он пожалел ее, запутавшуюся, маленькую, ослабшую от недоверия, усталости и сомнений.