- Если меня сейчас убьют... - промелькнуло в голове. - Никто не услышит. Не помешает, даже не узнает. И никакое приказание Рамтея не спасет. Была ученица оракула, милая маленькая женщина, смешно загребавшая ступнями внутрь - и вот уже лишь едва заметный отпечаток в ауре Геи. Слабый образ, призрак, легкий дымок. Дрожит, тает, растворяется в атмосфере, - и конец: вообще ничего. Дышала ли волшебным воздухом города Посейдониса Прекрасная Дева Касс? Существовал ли вообще на свете могущественный город Посейдонис? Правда ли, что когда-то на Гее, на пороге вечности утонула страна по имени Атлантида?
Девушка, замерев, стояла в трех шагах от собственного дома.
Чувство надвигавшегося ужаса душной волной накрыло ее с головой. "Глупости это все, сплошные эмоции. Долго я буду так стоять?"
Она страшилась сдвинуться с места. - Хорошо, если сразу убьют, а если не сразу? Если сначала изнасилуют? Смешно, кому я нужна, ямой же пахнет?
Касс осторожно принюхалась к себе, морщась от отвращения. Потом улыбнулась своему ребячеству, пытаясь хоть сколько-нибудь подбодрить самое себя: - А ты, оказывается, трусиха, Прекрасная Дева Касс!
Ее окатила новая волна страха: - А вдруг замучают, но не сразу до смерти? Вдруг долго будут мучить?
Прошло несколько минут. Она все еще колебалась войти.
О Творцы, как не стыдно! Девушка заставила себя сделать крохотный шаг, но сейчас же опять застыла в жутком ожидании. А вдруг в доме сатиры Баала? Вдруг это Зев приказал превратить меня в машину! Этот способен... И глазом не моргнет. В наказание за Горна...
Внезапно дверь стремительно распахнулась. Касс отпрянула, но тут же, просияв, всем своим существом рванулась вперед.
На пороге стоял Уэшеми. Чисто вымытая шея просматривалась из белоснежной свежей хламиды. На шее трепетала тонкая голубая жилка. Лицо поэта осветилось радостной мальчишеской улыбкой. Капризно изогнутая верхняя губа нелепо выдавалась вперед над нижней, придавая всему его облику по-детски упрямое выражение. В зеленых глазах мерцала загадочная смесь: ожидание, чуть-чуть смущение, немножко неловкость, немножко напряжение... Или это была только радость...
- Я ждал тебя, - сказал Уэшеми. - Ну, наконец.
Он протянул к ней руки.
В воздухе все еще висели мелко рассеянные искорки влаги. Они представлялись такими же злобными, каким обернулся этот серый холодный мир, мрачно поджидавший на выходе и не предвещавший ничего хорошего. И влагой-то называть вредные крупицы измороси как-то неловко... Ведь они даже не собираются в капельки, чтобы соскользнуть вниз. Только больно кусают, царапают, прокалывают кожу, особенно остро задевая нервы на щеках, а потом тут же исчезают, будто приснились.
Означать эта мокрая серость могла одно: осень все еще тянулась. Сколько же времени семью промучили в тюрьме? Верно говорят, дни на свободе бегут быстрее. Казалось, пора бы уже закончиться муторному безнадежному преддверию зимы...
Впрочем, та осень, возможно, и закончилась год назад. Или не год, а много веков назад? Кто знает, сколько времени прошло с того рокового дня? С той тайной субботы за столом, на котором мама не осмелилась зажечь свечи. Перед Инквизицией следовало дрожать гораздо сильней, чем перед Богом.
В наглухо закрытом от посторонних взглядов доме марранов в тот вечер не пахло ни сдобной халой, ни куриным бульоном, ни сладким вином... Все, что разрешили себе от субботы в этом доме, была свежая белая скатерть да быстрая, тихим шепотом, неразборчивая молитва матери. И чего оказалось достаточно, чтобы суббота стала последней для семьи.
Все же интересно, - подумала Сара: - Та осень, а если не та, то которая по счету? Или всё-таки уже зима? Во всяком случае, что не лето, не весна, - это определенно.
Когда молодая женщина, зажмурившись от показавшегося ей ярким несчастного, будто украденного у солнца света, кое-как выбралась на улицу, в лицо ей ударила холодная воздушная волна. Но снега не было. Значит, который бы это ни был год, настоящая зима, по-прежнему, как тогда, еще не начиналась.
Земля, сморщенная от сырости и озноба, похожая на недовольное старушечье лицо, чуть ли не ежилась от холода. Саре, как замерзшей этой земле, ужасно хотелось снега.
Измученные долгой тьмой глаза молодой женщины быстро привыкли к свету. Теперь она просто жаждала, чтобы стало светлее, чтобы небо побелело над головой от лихих снежинок. Кажется, никогда до сих пор она ничего не желала сильнее, чем, чтобы в это, последнее в ее жизни утро, хоть ненадолго выглянуло солнце или пошел снег. Насколько легче было бы ей перенести все, что предстояло, если бы снежинки легонько таяли на лице прохладными чистыми капельками...
Сара пошевелила разбитыми иссохшимися губами. Она осязаемо представила себе наслаждение влагой... И как слизывает не сладкие, не соленые, но именно тем и вкусные, невесомые прозрачные комочки, пьет чистую воду... Пьет, захлебываясь от удовольствия...
