— Я знаю, что не имею права вываливать на тебя все это накануне переезда, но я так больше не могу. Не могу день за днем наблюдать за тобой и думать о том, как могло бы быть. Что мы могли бы быть вместе. Вдвоем. — Резкий выдох и на губах отпечатывается горькая ухмылка. — Прости, я не столь благороден, чтобы радоваться, что ты счастлива с кем-то другим.
Раздался бой часов с противоположной стороны улицы, знаменующий то, что наступил полдень. Уже прошло сорок минут. Сорок минут, за которые я еще не вымолвила ни слова.
Продолжительное оцепенение отозвалось покалыванием в подушечках пальцев, я посмотрела на них и поняла, что могу двигать головой — фантомное окоченение прошло.
Я вернулась.
— Гар-ри… кхм… — хрипло начала я, пытаясь сформулировать мысли — Гарри, ты действительно запутался. То, что ты чувствуешь — это не любовь, а привязанность. Мы столько всего вместе пережили… и оставались совсем одни… и Сириус умер, а я была к тебе ближе всего, — с мягкой настойчивостью убеждала я. — Просто я всегда была рядом, а сейчас… сейчас ты ощущаешь себя одиноко, поэтому хочешь, чтобы и у тебя были отношения, в которых ты безусловно доверяешь.
Я почти перестала контролировать себя, хотя не сказать, что вообще хорошо с этим справлялась последние сорок минут. И сейчас активно жестикулировала прямо перед его лицом, чередуя повышенный тон голоса с успокаивающим. Только непонятно кого именно я пыталась успокоить: себя или его.
— А список тех, кому ты доверяешь, так ничтожно мал. Поэтому твой мозг подумал обо мне, но нет, ты чувствуешь не это.
Это. Просто это. Мне было невыносимо трудно произносить слово любовь, вкладывая в него истинный смысл, когда я думала о нас двоих. О моем друге. Лучшем друге, черт возьми.
— Ты воспринимаешь нашу близость как… как… Ты просто подменяешь понятия. Ты же не мог ощущать все это так давно, верно?
Мои глаза, метавшиеся в поисках выхода, пока я выдавливала из себя предложения, остановились на нем, уповая увидеть подтверждение собственной теории в его взгляде.
— Гермиона.
Я искала, действительно искала малейшую тень сомнения, легкую неуверенность в его словах, которая позволит увести разговор в более безопасные воды, но даже в том, как он произносил мое имя, звучала железная непреклонность.
— Мои чувства — не сиюминутный порыв, я не одинок и не раздавлен. Я анализировал, откатывал назад и снова анализировал свои мысли такое количество раз, что поразительно, как не сошел с ума. — Я ощутила касание к своим рукам и переплетение наших пальцев, но не могла отвести взор от его лица. — Я понимаю, что ты в шоке, и понимаю, что тебе нужно время. И ты можешь сколько угодно отрицать происходящее, но не говори за меня — это не изменит того, что я тебя люблю. И я в этом уверен.
Гарри был тверд и спокоен, а мне инстинктивно хотелось закрыть уши и не слышать его правды, заснуть и не видеть в его глазах странный коктейль из боли и надежды, перемотать пленку на полчаса назад, когда я еще не знала. Ничего не знала. Не знала, что гребаный астероид под названием чувства упал на столпы нашей дружбы.
Он наклонился и легко притронулся губами к моей щеке, а затем прошептал, будто кто-то мог нас услышать:
— Напиши мне, когда будешь готова поговорить.
И ушел.
А я еще минут пятнадцать пыталась справиться с оцепенением и трясущимися пальцами, пока ветер теребил блузку под распахнутым пальто. А после аппарировала, наплевав на чары секретности. Все мое здравомыслие на сегодня осталось на той потертой скамейке в Риджентс парке. На нашей скамейке.
— Попытка сохранить дружбу провалилась?
— Я…
Неожиданно нас перебила ни кто иная, как Астория в девичестве Гринграсс, не постаревшая за прошедшее время, казалось, ни на год. Неизменно красивая, с вечно идеальной прической и тихим мелодичным голосом. Я относилась к ней нейтрально, но, очевидно, Вселенная хотела сделать из моей жизни какую-то сатирическую пьесу, иначе не было другой причины тому, что именно этот человек появился на горизонте сегодняшним вечером.
— Гермиона, мистер Вуд, — учтиво кивнула она Оливеру и переключила внимание на меня, — зимой видела твою дочь на перроне — копия тебя.
— Да, — я искренне улыбнулась, вспоминая о девчонке с невыносимой любознательностью и буйными кудрями, — и характером пошла в меня, маленькая зануда.
— Тоже Гриффиндор? Хотя непонятно, куда склоняется чаша весов в вашей семье.
— Нет. Чистый Когтевран. Шляпа готова была выкрикнуть факультет еще до того, как она села на табурет и начала засыпать ее бесконечными вопросами, где она берет строчки для своих песен, и почему нельзя иметь принадлежность к двум домам одновременно.
— Полная противоположность твоему сыну, — отметила Астория и, многозначительно усмехнувшись, добавила, — видимо, он пошел в отца.
— Как и твой.
— Это точно. — И слегка театрально приложив руку к груди, она продолжила. — Моя любовь к сыну, конечно, безгранична, но клянусь, как только он отправится в Хогвартс, я спрячу бесконечные, разбросанные по всему дому, метлы в самый дальний чулан в поместье.
