Вот и вопрошаю я тебя, человече: с чем ты в наш мир пришёл, что в душе своей несёшь? Битва и здесь идёт, долгая, страшная. Так чью ты руку возьмёшь в брани этой, от начала времён длящейся? Рода ли? Мало веры в том у меня, порченый ты. Да и кто знать может, какую гадость с собой ты пронёс, что из знаний твоих, что из умений горе людям нести может? На бой вызвать не могу тебя, коли уж гостем к нам проник. Но говорю при всех тебе: ежели решит народ, и не здесь, а в миру, по делам твоим, что опасен ты - искать тебя буду, и бою со мной не миновать тебе. В жизни прежней дружины кривичские водил, и ныне рука слабей не стала. Паче роту дал, жизнь новую в берегинях выбирая, что биться буду с отродьем Чернобоговым, нападения не ожидая, сам ворога сыскивая, и уж не за племя одно - за весь белый свет в бою стоя! Помни то!
Совсем уже стемнело, языки костра плескали всполохами в лицо бывшего воеводы, и казалось, что не костёр, а сам он пылает посреди поляны.
Двинцов попытался было оправдываться, но, перебив его, за гостя вступилась Красава:
- Уймись, воин! Да, порченый, да - невежею пришёл. Одначе - не ворога в нём зреть надобно, а дитё малое, неразумное! Учить его надо. На то и берегини мы, чтоб от порчи чёрной пришлеца сберечь.
- Да я и не говорил, что мол, касть он. Но остеречь лишь желал. А учить? Времени на то нет у нас. Дале - жизнь научит. А выбрать, за кого в битву идти, всё одно - сам должен будет, - твёрдо, без капли смущения, без единой нотки оправдания в голосе, выговорил Ратибор.
Вадим взорвался:
- Умные, да? Знаете всё! Загодя меня в служки гадские записали? Учить поздно! Да, леший с вами, обойдусь как-нибудь! Без вас выучусь. За тупицу-то не держите. Злое от доброго и без вас отличить мог. А в богословие ваше дурацкое и не влазил никогда, да и рабом себя ничьим никогда не числил!
Дубок примиряюще молвил:
- Успокойся, друже! Никто покуда тебя во вражий стан не записывал. Но и своим признать, обижайся, нет ли, не можем пока. Верить хочу тебе, тем более, что вижу: о мире своём без утайки рассказывал. А, про боговщину говоря, сам ошибся, коли ни малым словом о своём ко всему отношении не обмолвился.
Откуда-то слева прозвенел девичий голосок:
- А он, может, и не думал о том ни разу. Рассказывал ведь, что в державе вовсе безбожной рос. Пусть даже и сняли запреты на веру, так на то, чтоб люди душою к Богу пришли, не годы - сотни лет нужны. Какой же тут спрос с него?
Семён подытожил:
- Любава верно сказала, одначе спрос всегда есть, а с него, раз уж в наш мир попал, и тем паче. Скидок на душу его незрелую здесь никто давать не будет. О том тебе, Вадим, свет-Игоревич, помнить должно неусыпно. На том всё, спрос твой покончен. О мире твоём горьком, как ты его видишь, мы многое поведали. А о нашем - сам всё узришь, всё руками потрогаешь. Нет у нас хитроумий железных, зато нет и рек отравленных, нет повозок самокатных да самолётных, но нет и облак ядовитых. А войны всякой ты и у нас навидишься: и святой, и безумной, и бессмысленной. И любая она - страшная, слёзы да горе несущая. Да то ты и у себя знал. Многое ты про мир наш мальцом в сказках читал. Нынче сказки те за правду почитать станешь. Чудес на твой век хватит. Книги и здесь есть. Вот черты да резы наши постигнешь, так книгу открыв, в такой чудный мир окунёшься, что нищим доселе сознавать себя начнёшь. Много у нас искусников словесных было. А я ваших бы прочёл, да где их взять? Нет, чтобы с собой какую книговину протащил! Жаль.
Где-то рядом с Ратибором, из темноты пропищала Златка:
- А распятье-то снимешь с шеи?
- Ну уж нет! Покуда сам во всём не разберусь, носить буду. Он мне не мешает. А то у нас там доснимались уже один раз!
Вмешался Здравко:
- Да будет вам! И так человека закусали всего. Он вам что, за весь свой мир ответчик? Не гоже так. Да и поздно уже. Давайте лучше перед сном песен сыграем, пусть души на сон грядущий словом светлым умоются.
Его поддержали с разных концов поляны. Только послышался недоумённый женский голос:
- А с Вадимом что решать станем?
- А что там решать, Светланка? Порешили уж всё: покуда внуком Сварожьим числить. И пусть принимают его за безвинного, покуда иное доказано не будет. Так той доли пожелаем гостю нашему не искать, - отозвался Дубок.
- Так и порешим! - заключил Семён, - а ты, Купава, заводи песню.
В ночной тишине, словно из самого воздуха, под аккомпанемент потрескивающих в костре веток, родился и поплыл, поднимаясь всё выше и выше, до самих звёзд, сильное, не требующее никаких усилителей и микрофонов, сопрано Купавы:
На Ярилу, на Купалу
По реке плывут венки,
Нынче вышло их немало
Из-под девичьей руки.
Девки водят хороводы,
На полянах жгут костры.
Ветер вольный по-над бродом
Повенчал с туманом дым.
От реки пьянящий запах
Будоражит в жилах кровь.
То - смеяться, а то - плакать
Заставляет нас любовь.
Песню подхватил, понёс дальше и дальше стройный многоголосый хор, переплетаясь голосами, переливаясь, словно красками, нотами. И ширилась песня, росла, впитываясь в окружающий лес, вбирая в себя все его звуки и запахи.
Ой, Ладо, диди-ладо,
Ой, Ладо Лель-люли!
